Поднимаясь к небу

Так случилось, что к сорока годам Васька Трегубов не верил ни в бога, ни в черта. Внешние приличия он соблюдал; на Пасху носил в церковь куличи и крашенки, старательно крестился и даже кланялся на образа, но все это с усмешкой в ярких голубых глазах и закусыванием нижней губы, что служило у него признаком незлобивого обмана.

В разговоры подвыпивших работяг о боге, о святых и прочих сложностях никогда не вмешивался, слушал молча, недоверчиво, но беседы не прерывал, из-за стола не вставал.

Сидели они чаще всегда «на гаражах», у Витьки Стукалова – коллеги-бригадира монтажников, владельце «ушастого» Запорожца».О своем автомобиле Витька отзывался скептически:

— «Запорожец» не машина, а …» — дальше непечатно.

Впрочем, он обо всем в жизни судил с чрезмерной строгостью, чем втайне импонировал Ваське.

В нетрезвых посиделках,- неровных, часто на повышенных тонах, -проходила большая часть их свободного времени.

Иногда в разгар застолья Ваську пробивала горькая тоска по напрасно убитому времени. Накатывало так, что чесалось внутри повыше живота. В такие секунды он затаивал дыхание, прикрывал прозрачные глаза и ждал, когда отпустит. Отпускало довольно скоро, иногда почти сразу, но какие-то рубцы внутри оставались. Он их чувствовал ясно.

Рубцов накопилось много. Он со страхом оглядывался на прожитые годы, пытался обнаружить светлые пятна, но лезли в голову то ругань с женой, то непомерная работа в мороз и жару на подвесных котлах – восьмисотках, то слезы и обиженное молчание сына Димки, то случайные бабы в бессрочных командировках, то награждения медалями и даже орденами, после которых становилось так душно и стыдно, что его трезвого рвало в помпезных официальных туалетах.

Получалась ерунда. Не жизнь, а кутерьма, лоскутное одеяло, сшитое расхристанной швеей – надомницей.

Васька мучительно морщился, кривился, а все же лез вглубь воспоминаний, — в молодость, юность. Однако и там было нехорошо. Безрадостно. Школа – десять дурацких, никчемных лет. Какие-то смутно припоминаемые Толстые, Чеховы. Еще кто-то, — уже без фамилий и имен , но зато с ощущением кислой оскомины, занудности и выдуманных страданий.

— На хрена оно мне нужно ? — удивлялся он неожиданным и странным географиям, историям и биологиям.

С возрастом, однако, становилось жутко от непонимания простых слов, незнания фамилий и стран всем известных, а им неслыханных.

— Ничего, — утешал он себя, – нужны вы мне со своими умностями в минус сорок на девяностой отметке, когда от ветра и ледяного холода, мертвеет металл .

Легчало , но как-то ненадолго.

В то сентябрьское утро все было привычным и знакомым. В

половине седьмого Васька уже толкался в толпе «рэксов» ,- рабочих энергетической комсомольской стройки — здоровался со знакомыми, гоготал со всеми над ошалевшей от похмелья бригадой Тюхтия — вчера праздновали чей-то день рождения. Короче, нормальные дела. Мужики курили, дым седыми космами стоял над головами.

Запахи дрянного табака, похмельной отрыжки, кислятины затасканных фуфаек, потной одежды заворачивались в коктейль, против которого сдавал свежий осенний воздух.

Народу на «пятачке» становилось все гуще. Подали автобусы. Старые «ЛИАЗы», продавленные, вымотанные, сипло дышащие, медленно втягивались на «пятачок», раздвигая непокорную толпу тупыми мордами.

— Метро « Юго-Западная» победителю соцсоревнования, бригаде Тюхтия, — заорал кто-то дурным голосом, и толпа ответила дружным хохотом.

Шутка была старой, всем известной. На одном из автобусов — в АТП свои юмористы – сохранили табличку: «Метро Юго – Западная». Видно, поездил старый тарантас по московской земле, а как выдохся — списали с глаз долой на далекую стройку в украинские степи.

Двери автобусов заскрипели, заныли, медленно отворились. Мужики заржали, радуясь ежеутренней забаве – штурму железных коро- бушек. Закачались старые одры на ослабших аммортизаторах, заскрипели раздираемые бессмысленной удалью подгнившие кузова.

Запхались. Сдавились до срыва дыхания, до скрипа реберного, до крика матерного. Поехали. Стояли, покачиваясь все вместе, не держась за поручни и скамейки – нет смысла – не упадешь – некуда. Васька в числе первых втиснулся на заднюю площадку – повезло. Там его и придавили к стеклу. Тесно, больно, но видно степь, корпуса электростанции, лучи солнца , отраженные спокойной поверхностью водохранилища. Какая – то радость.

Прибыли на работу привычно, обыденно. А вот дальше началась каша. К Ваське подошел мастер – молодой парнишка, только после института, и передал приказ начальника – немедленно явиться в управление. Есть вопрос.

Явиться – так явиться. Дело подчиненное. По дороге Васька бегло вспомнил грехи – ничего особенного. Однако, расслабляться не стоит – мало ли что в голове Ивана Николаевича сообразится.

Когда- то Иван Николаевич был мастером как раз его, Васькиной, бригады, но быстро пошел вверх, и вот теперь– начальник управления — фигура нешуточная.

Ростом и статью начальник вышел хоть куда. Здоров буйвол, живот от -растил, глаза за толстыми очками смотрят презрительно. Голос – глухой, тяжелый, говор – веский, матерный, с изощрениями, властный. Одним словом — красавец.

То, что Васька в былые годы учил его уму – разуму , Иван Николаевич не помнил. Хотя кто его знает: может и помнил, – просто виду не подавал.

В кабинет начальника попасть не удалось – там шло какое-то совещание, потому Иван Николаевич вышел в приемную.

— Собери инструмент, укомплектуй два звена, – опуская приветствие, прогудел начальник, — дежурка ждет: поедешь в Одессу, там церковь строют, что-то на куполе не могут смонтировать. Наверное, высоты боятся. Двигай.

Ты чего ? – удивился Васька, — Какая церковь ? У меня дел полно.

Не бурчи. Попросили – надо помочь.

Что-то в тоне начальника удивило Ваську. Смутился он, что-ли ? На Ваську не смотрел, глаз не видно, хрен его знает – может и смутился.

Спорить дальше Васька не стал. Понимал – бесполезно. Время про -ведешь, а толку не будет. Тем более, что не чувствовал он в себе в это утро сил выслушивать начальственный изощренный лексикон.

Из приемной позвонил домой – жена, привычная к таким делам, не удивилась. Командировка – она и есть командировка. А чемоданчик с вещами в васькином шкафчике в «будке» — бытовке всегда стоял.

Поехали. Дорога до Одессы – недолгая. Часа три. Вначале степями – к Южному Бугу, потом чуть в гору и опять степями – к Черному морю. В общем, без особых красот. Да и какие красоты видны из железной громы- хающей коробки «дежурки»? Неба кусочек, да бутылка портвейна на деревянном ящике.

К Соборной площади подъехали к вечеру. Было еще светло, но сумерки прятались за плечом – оглянулся, а уже серо.

Место Ваське было знакомо. Много раз, отправляясь в далекие и не очень командировки, он с бригадами уезжал из Одессы. До поезда пили пиво, бродили по городу.

А город — это что ? Дерибасовская. Закончилась Дерибасовская – слева Соборка.

«Странное место, — думал Васька. — Соборка, а никакого собора нету». Есть одни психи, которые в кучках с оратором внутри, жарко спорят о футболе и политике. Если повезет — можно интересные вещи узнать.

Однажды, приметив тихонького старичка, одиноко сидящего на скамеечке под каштаном, Васька спросил:

— Можно полюбопытствовать, почему садик называется Соборкой ?

Старичок запираться не стал:

— Раньше здесь стоял кафедральный собор. Самый красивый в Одессе.

Старичок произнес Одесса через «е». Оде-е-есса. Протяжно. Мягко.

Все знакомые Васьки говорили Одэсса. Грубовато против старичка.

–А потом, в 1932 году коммунисты его взорвали.

— Зачем ? – удивился Васька.

Старичок пояснил:

— Я же говорю – коммунисты.

Вот в чем дело, – не очень разобравшись в ситуации, подытожил

Васька.

Мой папа ходил в этот собор. И моя мама тоже ходила. А когда я родился – идти уже было некуда, — продолжал тихо говорить старичок.

И так он жалостно произнес «папа» и «мама», что в душе у Васьки что-то тихо скрипнуло.

Верующие, наверное, были ? – спросил он.

Верующие … — раздумчиво повторил старичок. – Конечно, верующие.

Понимаете, молодой человек, вера – это ведь огромное счастье.

В чем же счастье ? Поклоны бить ?

Дело не в поклонах, и не в иконах, и даже не в храме. Нужна вера в

то, что ты не одинок, что тебя не бросили, что о тебе помнят.

Не знаю, — усомнился Васька. – Иногда так хочется, чтобы о тебе по —

забыли, оставили в покое.

Это правда, — согласился старичок. – Хотя я говорю о другом. Вы когда-

нибудь поймете это.

И вот что интересно: прошли годы, а разговор этот Васька помнил, как вчерашний.

Даже сегодня, вылезая из дежурки, оглянулся в поисках той скамеечки и удивился: не было скамеечки. И места, где она стояла, тоже не было.

Стройной спицей вознеслась в небо из обнаженной земли величавая колокольня. Еще не убрали кучи мусора и битого кирпича, еще бродили по расхлебанным лесам маляра, а колокольня, окруженная каштановой свитой, уже царствовала над округой.

И опять скрипнуло у него в душе. Выдуло из головы портвейн и ленивую дорожную болтовню. Явилось смутное предчувствие чего-то необычного, странного, тревожного.

Он постарался отряхнуться от лишних волнений, но ему помешали.

Рысцой к нему бежал пузатенький коротышка – поп, весь перепачкан -ный известью и глиной. Смешно задирая рясу и предъявляя миру грязные ботинки, он обрадованно басил:

— Вас послал Иван Николаевич ? С благополучным прибытием.

Васька по привычке осаживать любого, собрался объяснить шустрому попу, кто кого и куда послал, но поп, наконец, справился с рясой, и поднял на него такие радостные зеленые глаза в обрамлении рыжих ресниц и рыжих, даже красных бровей, что Васька только пошевелил губами.

Понимаете, … — поп замялся, ожидая подсказки.

Васька, — представился Трегубов.

Нет, так не годится ! – изумился поп. – Васькой кота зовут. Он смета-

ну любит. А человека зовут: Василий … .

Семенович .

Василий Семенович. Это совсем другое дело. А я — отец Исакий в

миру Юрий Иванович. Будем знакомы. Понимаете, Василий Семенович, дело вот в чем: послезавтра большой праздник — Преображение Господне. И собор наш Свято – Преображенский.

Совпало, значит, -сообразил Васька.

Поп оторопело посмотрел на него.

Совпало? Да нет, собор именован Свято – Преображенским благодаря, тому, что был заложен в день Преображения.

Ну ?

Послезавтра мы хотим водрузить на шпиль колокольни святой крест.

Перед тем его освятит Одесский митрополит Агафангел. Будет большой праздник. Соберутся тысячи горожан.

Так мы зачем ?

В том-то и дело! Мы не можем его водрузить! – драматически возвестил поп.

Чего ? – удивился Васька.

Не хватает вылета стрелы, — вмешался в разговор крепкого сложения

строитель в желтой каске. Он незаметно подошел откуда-то со стороны и теперь внимательно изучал Ваську.

Трегубов быстро оглядел площадку и сразу все понял:

— Ну да, башенный кран не монтировали – деньги экономили. Решили обойтись японцем.

Немцем. «Либхером».

Хорош кран. И сколько не хватает ?

Шесть метров. Но лучше восемь. Мало ли. Кроме того, у меня нет

аттестованных высотников для работы на таких отметках. – И представился: — Старший прораб, начальник участка Семенов Александр Иосифович.

Васька про себя удивился неожиданному сочетанию имен, но вслух комментировать не стал. Протянул руку.

— Бригадир, Васька … Василий Семенович Трегубов. – Васька покосился на попа. Тот стоял рядом и светился рыжиной на фоне сгущающихся сумерек.

Кажется., хитро улыбался.

Что скажешь, Василий Семенович ?

По привычке Васька взялся за подбородок и задумался.

Времени нет совсем. Это плохо. Работать придется ночью и днем.

Не обсуждается, — кивнул Семенов.

Дальше. Одно звено – изготовление вставки в стрелу. Шесть метров.

Больше нельзя – рискованно. Сколько весит крест ?

Три с половинкой тонны.

Немного, но все равно рисковать нельзя. Шесть метров. А еще два – смонтируем площадку с заездом для крана.

Стальную ?

Не успеем. Железобетонную. Из ФБС. Без фундамента. Нижний слой уложим «на попа».

Дельно. Согласен. А сам монтаж ?

Монтаж — нехитрый. Какая отметка креста ?

Пятьдесят три.

Не страшно. Дело знакомое.

Восьмисотки ? – догадался Семенов.

Васька с уважением взглянул на прораба – коллега — станционник.

Они, родные, будь прокляты !

Есть такое дело, — согласился Семенов.

Нехорошо так, — испугался поп, — не надо никого проклинать.

Проехали, — согласился Васька.

Семенов молча кивнул .

Внезапно Ваську осенило:

Послушай, Александр Иосифович, ты ведь без меня знал, что делать надо.

И опять Семенов кивнул:

Знал.

Зачем же ?

Одна голова – хорошо, а две с половиной – лучше, — вроде бы шутливо, но с подтекстом ответил прораб.

«Проверяет на вшивость», — сообразил Васька. Ну что ж, пусть, его право.

Неизвестно, кого с атомной пошлют, может и пустозвонов – неумех.

Прав оказался Василий. Все знал, все сообразил прораб. И металл, и ФБС были заготовлены, даже эскизы вставки готовы. Оставалась работа.

Ей и занялись. Привычное дело – с корабля на бал. Тут уж никакой портвейн не помеха. Расставил людей, проконтролировал начало процесса — здесь важно не руками, а головой поработать.

Васька убедился, что все в режиме, и занялся главным – подготовкой к монтажу.

По скрипучим, жидковатым лесам он вскарабкался к основанию шпиля. Открыл люк, заглянул внутрь. В сумраке, слабо подсвеченном редкой гирляндой из лампочек – двенадцативольтовок, уходила вверх узкая лесенка.

Перед тем как вступить на нее, Васька оглянулся вниз, к подножию храма. Суетились рабочие, сверкала сварка, падали на землю ярко-желтые

капли металла, тихо доносилась возбужденная речь. Посреди суеты, в неподвижности, задрав рыжую голову, стоял отец Исакий. Он

что-то негромко говорил, видно было как быстро шевелятся толстые губы, — может быть молится – Васька не слыхал.

И опять охватило его тревожное предчувствие. Несмелая дрожь прошла по коже. Неясное дуновение коснулось волос, задело лицо, погладило руки. Тронутые им внутренние, глубоко запрятанные струны в душе Василия чуть затрепетали, зазвенели, волнуя и пугая его одновременно.

Он одернул себя, встряхнулся и вступил внутрь шпиля. Разом исчезли, затаились за медными черепичными плитами звуки улицы. Тишина надавила на уши. Сделалось тревожно, зябко, сладковато, одиноко.

Он глотнул застойного воздуха и полез по лестнице. Привычные, сотни раз в прошлом оттренированные движения успокоили его, вернули присутствие духа.

« Это всего лишь работа, — подумал он и, взвесив на язык, повторил,всего лишь работа».

Шпиль, широкий в основании, сужался кверху. Становилось тесно. Спина задевала противоположную стену. Приходилось пластаться по лестнице, словно десантнику на полосе препятствий.

«Хорошо, задницу не отрастил, — усмехнулся он, — а то застрял бы как чоп в трубе».

Последние метры дались ему с трудом, но уже ощущался свежий воздух, проникавший в шпиль из верхнего отверстия квадратного сечения – посадочного места креста.

Васька перевел дух, и сделал последнее усилие. Голова его выбралась наружу, с плечами пришлось помучиться, он завозился и вырвался на свободу. И тут же усилием воли удержал себя от крика – такой неожиданной красоты вид открылся ему.

Бывал, бывал он на высоте. Далекие просторы лежали под ним и в Экибастузе, и Сибири, но никогда судьба не посылала ему такого подарка: солнце, присевшее в темное море, корабли, чайки, роскошный город в платановых куполах, свежий ветер с запахом водорослей. И все это в беззвучии вечера, в калейдоскопе огней, угасании зеленых закатных лучей.

— Боже, как красиво ! – прошептал он себе и удивился этому: «Боже».

Никогда не упоминал он в своих высказываниях бога. Впрочем, и чертыхаться не любил.

«Батюшка Исакий повлиял, — усмехнулся он себе. – Не успели познакомиться, а уже в душу влез».

Он осмотрелся – пора делом заняться. Ну что ж, тесновато – не без того, — но работать можно.

Васька коротко, по-разбойничьи свистнул, слесаря внизу задрали головы. Он отстегнул от монтажного пояса моток тонкой веревки и швырнул вниз. Там уже бежали к концу, подтаскивая все необходимое.

Вначале крепежные веревки, затем инструменты, приспособы.

Васька ощутил рывок и потянул вверх первую партию. Пошла привычная работа – подготовка места.

«Как еда на праздник, — подумал он, — готовят-готовят часами, а сел – пять минут – и отвалился. Смотришь- глазами бы все съел, но нет — полна коробушка».

Темнота овладела городом. Потухли огни, лишь немногие окна светились за цветными шторами.

В море, на рейде медленно, едва ощутимо покачивались сигнальные огни кораблей. Вспыхивал красным тревожным глазом маяк, помо гая себе протяжным, занудным, глухим ревом – надвигался туман.

Становилось зябко. Васька заканчивал подготовку площадки. Он уже свободно кружил вокруг шпиля купола по узкой шаткой площад -ке, свитой им из соснового пахучего сыроватого бруска. Оставались последние штрихи, и мысленно он уже был внизу. Как там ? Успевают ли ?

Он удивился привычному ходу своих мыслей. Казалось бы — не блок, не станция, не профильное дело, а и здесь закрутила его рабочая суета, засунула с головой в чужие сроки, беспокойства, и ожила в душе привычная тревога — успеть бы, не ошибиться, не подвести.

« Да какое мне дело до ваших праздников и крестов?» — а вот пожалуйста.

Внизу не спали. Вставка для стрелы, разложенная на трех ФБСах приобретала законченный вид. Двое сварных сосредоточенно и методично обваривали стыки с обеих сторон. Васька внимательно осмотрел – хорошо.

Сварные — оба взрослые, молчаливые, — сжигали электрод до короткого окурка без единого срыва дуги. Быстро выбивали его из держателя и вставляли новый. И все это молча и споро. Двое слесарей обстукивали свежие, розовые швы, сшибали окалину, обнажая четкий ровный стык.

Хороши, — еще раз подумал Васька, и пошел поглядеть на площадку для крана.

Здесь хозяйничал Семенов. В его скупых движениях, поворотах головы, взмахах руки, коротких негромких командах жили громадный опыт и жесткая уверенность.

Они встретились глазами, Васька чуть кивнул головой – готов, — и Семенов слабо улыбнулся ему – не сомневался.

Из темноты выкатился отец Исакий. Он шумно переводил дыхание,будто долго бежал.

— Как дела, Василий Семенович ?

И смешно задрал рыжее лицо, с волнением ждал ответа.

Хорошо, батюшка, — ответил Васька. – А как бы у вас чайку попить ?

Легко, — оживился поп. – Пойдемте, я вас напою нашим, монастырким сбором. Сразу согреетесь.

В крохотной комнатке – Васька определил ее «бытовкой» — стоял круглый столик темного старинного дерева, несколько уютных табуреточек, двухкомфорная газовая плита.

Васька присел на одну из табуреток, оперся на стол, расслабился. Усталость длинного дня вдруг выкатилась наружу, придавила веки, подсыпала в глаза мелкого песочка.

Отец Исакий суетился между плитой и столом. Уже постанывал на огне медный чайник, появились и мелко зазвенели в плоских блюдцах

тонюсенького фарфора чашечки с пузатыми и наглыми младенцами. Аппетитно разлегся в плетеной хлебнице серый ноздреватый хлеб, даже на вид полноценный, по – домашнему кисловатый, с твердой толстой коркой.

Васька не сдержался, громко сглотнул, поп услыхал, заулыбался рыжей физиономией.

Сейчас, Василий Семенович, уже почти все готово. Подрежу сыра и колбаски и с Божьим благословением – покушаем.

Васька отметил про себя это детское – покушаем.

Любите это дело ? – с простецкой, с подвохом улыбкой поинтересовался он.

А как же, — немедленно отозвался отец Исакий, заваривая в толстом чайнике простой глины какую — то сухую мелкую траву.

Еда — дело хорошее. Нет большей радости, чем вкусная еда после честной работы. Вы как думаете ?

Так же. Только я – человек простой, а вы – священник.

И что же ? – вскинулся удивленно поп. – Если священник, так и есть

нельзя ? Можно. И жену любить можно. Обязательно. И детишек делать – чем больше, тем лучше. Главное во всем этом стыд не терять, себя блюсти. Оставаться человеком. Божьи законы просты, логичны, жизненны.

Следовать им приятно и легко. Ничего не надо усложнять. Божье – все просто. Усложняет человек.

Зачем же ? – удивился Васька. — Просто жить – легче.

Легче, но многим неинтересно. Слаб человек. Мучают его амбиции,

тщеславие, корысть. С таким грузом просто и спокойно не прожить.

Все думает, что не заметят, не оценят. Разводит суету.

Он уселся напротив Васьки, налил ему чаю. Запахло весной и свежестью.

Вот это и есть простота и прелесть, — заметил отец Исакий, принюхиваясь к аромату чая. — Ешьте, пейте и будьте здоровы, Василий Семенович. Господи благослови.

Просто все у вас получается, — внезапно, неожиданно для себя озлился

Васька. – Бог у вас повсюду, а сами вы за ним, как за каменной стеной. В

церкви молитвы читать – не лопатой махать.

Поп спокойно отхлебнул чаю, перевел дух. Ответил мирно, без обид:

Лопатой махать, извините, Василий Семенович, много ума не надо.

Хотя и это в моей биографии было: пока учился в университете – по стройотрядам ездил, на жизнь зарабатывал. Лопатой хорошо два месяца махать – и хватит. Невелик подвиг. Головой работать – другая ответственность.

А еще сложнее – душой трудиться.

Что же сложного ?

Поп внимательно посмотрел на него. Неловко стало Ваське под этим взглядом.

Сидел напротив него обычный мужик, смотрел круглыми зеле — ными глазами, — грузный, усталый, ссутуленный. Сидел, молчал, думал.

Знаешь, Василий Семенович, — перейдя на «ты» заговорил он глухим голосом, — я долго работал учителем истории. Лет десять, даже больше.

Нравилось мне очень. История – великая наука. Неточная, но великая.

Всем полезная. Какой эпизод прошлого не возьми – все о нас, современных.

Хочешь знать, что будет, — почитай о том, что было. Все было, Василий Семенович.

Все. Любил я историю так, что даже диссертацию готовил.

О некоторых аспектах истории России. А потом бросил. Пошел в семинарию.

Почему ? – удивился Василий. Не ждал он от отца Исакия подобных откровений.

— А потому, что понял главный аспект истории России. Понимаешь, Ва – силий , история России – это история войны. Рождаются в этой стране

великие люди, возводятся роскошные города, создаются вечные творения,но все это лишь эпизоды в тысячелетней войне. Так было, так к великому горю, будет.

Война — способ существования Руси. Понял я это ясно, справиться с этим не смог. Сам не смог. Бог помог: не справиться с тяжелым ужасом, но примириться с ним. Потому я здесь и, как ты заметил не с лопатой в руках. Хочу объяснять людям счастье и простоту жизни. Знаю, что мечта сия велика есть, но немыслима и неисполнима. Знаю, но буду делать, что могу. Так совести моей спокойней. Ты уж извини, если говорю непонятно, но говорю, что думаю.

Васька молча отпил остывшего настоя. Пожевал мягкий, чуть клейковатый хлеб.

Брось, отец, не извиняйся. Говоришь ты просто, даже мне понятно. За хамство не обижайся. Был всегда «рэксом» — им и помру.

Рэксы, Василий, на цепи сидят. А ты – человек. И жить ты должен как человек.

Как ? – вырвалось у Васьки. – Скажи как ?

Знаешь, Василий, я нашел очень простую формулу: жить надо хорошо.

Умно.

Зря ехидничаешь. Ты послушай, как звучит: жить надо хорошо.

Священник произнес эти слова негромко, торжественно, с ударением на каждом слове. Будто тихую песню пропел. Музыка ее повисла в воздухе над столом.

Зазвенел в такт ей фарфор.

Жить надо хорошо, — повторил Васька и вслушался в песню.

В комнате стало тихо. Двое мужчин сидели напротив друг друга и молчали

Спасибо тебе, Юрий Иванович, — сказал Васька. – И чай у тебя хорош, и сам ты — правильный человек. Пойду я к ребятам. Неловко. Утро скоро. Надо на монтаж настраиваться.

Гулкими шагами он пересек пустой сумрачный храм и тяжело отворил высокую резную дверь.

Светало. Густая листва каштанов напряглась, ожидая первого солнца. Очень тихо было. Васька оглянулся: на него дружелюбно и пытливо смотрели сотни глаз.

«Охренеть можно, — изумился он про себя, — пять утра …».

Толпа медленно росла.

Люди приходили по одному и группами. Много стариков; но стояли и молодые, даже дети. Молча ждали.

Озноб прошиб Ваську, он передернул плечами.

«Либхер» стоял на смонтированной площадке. Длиннющая стрела со вставкой на конце уже была собрана. Возились с оснасткой.

«Еще час», — подумал он про себя.

Подошел Семенов.

Попил чаю ?

Попил. Спасибо.

Семенов оглядел толпу:

Не волнуешься ? Смотри, сколько людей.

Есть немножко. В жизни такого не видел.

И я, — признался Семенов. – Спасибо, что дожил до такого.

Васька вглядывался в лица людей. А вдруг тот памятный старичок тоже здесь. Было бы приятно.

Резко посветлело. Из-за домов брызнули солнечные лучи. Все вдруг заговорили, как птицы в стае.

— Скоро, — сказал Семенов. – Сейчас приедет Агафангел, освятит крест. Но ты не жди, полезай наверх. Готовься. Возьми рацию, будем на связи. Слушай только меня. Иди. С Богом. Все будет хорошо.

Они обменялись быстрым жестким рукопожатием. Рука у Семенова была сухая, твердая, теплая.

Сзади задышал отец Исакий. И как он ухитряется всюду тихо поспевать ? – удивился Васька.

Благослови тебя Бог, Василий. Будь осторожен.

Спасибо, отец Исакий, — ответил Васька. – Не беспокойся, не подведу.

И вновь он оказался внутри шпиля, наедине со своими волнениями,отрывочными мыслями.

Полез неторопливо вверх.

«Крест — есть вершина всего. К нему можно только подняться», —

сформулировалась нежданная, будто чужая, мысль. Словно кто-то вложил ему в голову чеканную фразу.

Он остановился, оперся спиной о толстые доски, потряс головой: да что это с ним происходит ? Какое-то волнение, тревога, смутное томление внутри. Будто подменили Ваську Трегубова. Не мужик, а какая-то истеричная баба. Возьми себя в руки !

Он прислушался к себе: вроде отпустило. Двинулся дальше.

Когда он выбрался на площадку, толпа внизу тихо вздохнула.

— Семенов, я на месте, — доложился Васька.

Вижу, — отозвался прораб. – Молодец, Пока все по плану.

«Либхер» готов. Скоро начнем. До связи.

Васька присел на сосновый пол площадки, пристегнулся длинной цепью к монтажному крюку, приготовился ждать.

Утро вовсю хозяйничало в городе. Солнце жидкой бронзой обливало высокие окна домов. Кроны деревьев подставляли навстречу свету толстые ветви, листья вздрагивали под его напором, прятались в глубину густой зеленой массы.

К собору подъехала длинная «Чайка». Из нее нескладно выбрался пожилой священник в сверкающей одежде.

Агафангел, — догадался Васька.

К нему побежали люди, он осторожно пошел им навстречу, кланялся, посылая в толпу медленные знамения. Маленькая девочка в цветастом сарафане что-то крикнула ему, он остановился, нашел ее взглядом, поманил пальцем.

Девчушка смело шагнула к священнику, он наклонился к ней, что-то сказал, потом взял крохотную ручонку и прикоснулся к ней губами. Стало тихо.

Агафангел выпрямился и продолжил путь. Толпа двинулась за ним ,

Семенов взмахнул рукой, двое рабочих потянули в разные стороны узлватые веревки, зашипела толстая ткань, развернулась, опала, и глазам людей предстал крест.

Все ахнули.

Ахнул на своей верхотуре и Васька. Никак не ожидал он такой красоты и величия.

Крест, закрепленный в монтажном разъеме, высокой, величавой, гордой статью возвышался над людьми. Солнечный свет сверкал в его позолоченных крылах , временами потухая и опять взметаясь в такт движения каштановых лап.

Какое-то время все молчали.

Агафангел приблизился к кресту, прислонился к нему, обнял, и так стоял долго, не в силах оторваться от могучей святыни.

Наконец отступил, поклонился ему тяжело, по – стариковски.

Подошли служки, начался молебен. За спиной Агафангела стоял отец Исакий, неузнаваемый в простой белой рясе, сосредоточенный, полный достоинства.

Рыжие волосы лежали на белой одежде, словно лоскуты золотой парчи.

Служба шла нескоро, неторопливо. До Васьки не доносились слова,да ему это было и не нужно.

Внизу происходили важные, значимые дела, его охватила спокойная уверенность.

Наконец, служба закончилась. Агафангел окропил крест святой водой из серебрянной купели.

Он вновь поклонился кресту и молча отступил. К нему подошел Семенов, что-то сказал. Агафангел привлек его к себе, обнял, затем отстранился и трижды перекрестил прораба. Семенов вновь что-то сказал и Агафангел задрал голову. Вслед за ним все устремили взгляды на верхушку шпиля. От неожиданности Васька засуетился, вскочил, площадка закачалась. Однако он овладел собой, расслабился, качание успокоилось.

Агафангел вознес руку и медленно перекрестил Ваську.

Не зная, как быть, Васька прижал руку к сердцу и поклонился.

Толпа внизу одобряюще зашумела.

— Готов ? – услыхал он голос Семенова.

— Да.

— Начали.

Семенов выдвинулся к кресту, остальные подались назад.

Рабочие обмотали крылья креста несколькими слоями толстого брезента, чтобы не повредить тросом золочение. Застропили.

Семенов внимательно проверил строповку, погладил крест обеими руками, отстранился решительно.

— Вира помалу, -услыхал Васька.

Заурчал «Либхер», канаты натянулись, Семенов освободил разъем,

крест медленно оторвался от земли и поплыл вверх, вверх, под вздохи толпы.

Васька выпрямился, проверил страховку.

Крест неспешно подплывал к нему, медленно вырастая до своих истинных размеров.

Командуй, Василий Семенович, — снизу отозвался Семенов.

Васька открыл рот, чтобы скомандовать чуть левее, но слова застряли в нем.

Какой-то странный спазм овладел им. Он дернулся, пытаясь сбросить оцепенение, и тут на него нахлынуло.

На секунду все вокруг онемело, ушли звук и цвет. Зашлось дыхание и сквозь неистовое биение сердца, на него обрушилось такое немыслимое счастье, такая радость и любовь ко всему, каких он не испытывал никогда, даже в детских снах.

« Вот оно, как будет, — вдруг понял он. — Вот так значит. Все схлынет, все отвалится, грязь, глупость, страх, зависть, все-все, и останется только эта чистая , без примесей, радость, замешанная на восторге и счастье».

Хорошо-то как!

Длилось его прозрение секунду, может две, но знал Васька, что не забудет эти секунды никогда, потому что все стало на места и не нужно теперь ничего бояться, глупо страдать и мучиться.

Что случилось ? – услыхал он тревожный голос Семенова. – Ты в порядке ?

Василий вздохнул и ответил:

Порядок , Семенов. Подай чуть левее.

«Либхер» мотнул медленно стрелой, крест качнулся, успокоился и вновь поплыл к своему месту.

Васька привычно потер руки, напрягся, затем расслабился и потянул их навстречу подплывающему исполину.

09.05.2013

Дима

Спасибо Юрий за Ваши прерасные произведения.С нетерпением жду новых работ

21.04.2013

Галина Петровна

Отличный рассказ.

28.12.2012

Юрий Рог

Сильно! Легко и понятно, мудро и талантливо о действительно серьезных вещах. Хотел наброситься сразу на другие произведения, но желание насладиться вкусом изысканного блюда победило-буду перечитывать и смаковать. Низкий поклон.Храни Вас Господь!

15.01.2012

Гость

Каждая книга на этом сайте заслуживает отдельного отзыва, потому, что книги разные и в тоже время отражают в себе те человеческие чувства и переживания, кот. присущи каждому человеку. Но я хотел бы сказать несколько слов про Ваську Трегубова из рассказа "Поднимаясь к небу". Он в своей повседневной обыденной жизни так закопался в свою монтажную работу и во всё что её окружает, что никакого другого мира он не видит. И вот предоставляется случай, помогающий ему посмотреть на мир с другой стороны, которую он ещё не знал. Он становится ключевым звеном в монтажных работах по строительству Храма, он встречается со священником ( отец Исакий), который объясняет людям счастье и простоту жизни, он видел Агафангела.Но не эти события в отдельности заставили биться сильнее его сердце,останавливали дыхание и приносили чувство счастья - он просто в целом делал благое дело, которое с головой окунуло его в Божье Благословенье. Юрий , Вы талантливый человек, Вы смогли простым словом выразить самые высокие и единственно правильные чувства, которые появляются у любого человека при встрече с Богом. Юрий, Вы высоко образованный и квалифицированный инженер. Музыкант или художник может не заметить все описанные технические тонкости или принять их как должное. Технический человек всё поймет сразу. В мире , где человеческие ценности давно отошли уже даже не на второй план, где господствует обман , ценизм, жажда наживы любым путём - этот рассказ , как солнечный луч, напоминающий нам о духовных ценностях. Этот рассказ - есть свидетельство о Боге и прочитавший его не может остаться равнодушным.У каждого человека свой путь к Богу, главное , что его надо пройти. И следующий шаг таких людей как Васька Трегубов - это пойти в церковь, понять , что свою душу обмануть нельзя, пожертвовать пожилой бабушке и сделать ещё много хорошего. Спасибо Вам за Вашу работу.

29.07.2011

Виктория

Спасибо что напомнили всем о том что надо просто любить друг друга, ценить дружбу, искать смысл жизни, задумываться о своем предназначении, что надо никогда не отчаиваться, идти до конца и прислушиваться к своему внутреннему голосу и достойно проходить все испытания, которые уготовила судьба.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *