Саваоф должен быть один

Часть первая.

ДИАЛОГИ

Диалог первый

– Зовите меня Евой, а я вас — Саваофом.

– Странные имена.

– Считайте это моей прихотью.

– То есть, мое мнение не учитывается.

– Совершенно правильно.

– Хорошее начало.

– Мне кажется, вам следует умерить иронию. Или вы хотите, чтобы мы закончили прямо сейчас?

– Звучит ультимативно.

– Это и есть ультиматум. Решайте. У вас десять секунд. Или вы принимаете правила игры, или возвращаетесь туда, откуда вас доставили.

– Глупо терять десять секунд. Я слушаюсь ваc и повинуюсь.

– Вот мы и поладили. Я начинаю. Я буду задавать вопросы. Множество вопросов. Некоторые из них покажутся вам странными. Некоторые грубыми и бестактными. В любом случае вы обязаны быть правдивым. Наши беседы фиксирует современная аппаратура. Обман будет мгновенно выявлен и наше общение немедленно прекратится. Это понятно?

– Совершенно.

– Отлично. Длительное время цель нашего общения будет для вас тайной. Вы не можете задавать вопросов, касающихся цели моей миссии. Все остальное открыто для обсуждения. Более того, ваши вопросы нам не менее интересны, чем ответы.

– То есть я могу узнать, сколько вам лет, замужем ли вы, и какое вино употребляете с рыбой?

– Мне тридцать пять. Я не замужем и никогда не была. К рыбе, как ни странно, предпочитаю красное вино. Желательно терпкое, со слабым привкусом базилика.

– Жаль, что я не могу пригласить вас в ресторан. Вы необычная женщина. От вас исходит смутный, едва уловимый аромат влечения. Впрочем, вы сдержанны и умеете владеть собой. Мне было бы интересно ухаживать за вами. Думаю, я имел бы шанс на успех.

– У вас нет возможности пригласить меня в ресторан.

– Мне это известно.

– В вашем лице заметны признаки семитской расы. Расскажите об этом.

– Что вы имеете в виду? Еврей ли я?

– Я задала вопрос.

– Ну что ж., моя мама была еврейкой.

– Вы сталкивались с антисемитскими проявлениями?

– Много раз.

– И что вы предпринимали в этих случаях?

– А что можно предпринять, когда тебя зовут жидом? Бил по морде. Когда морда была вне пределов досягаемости, бил туда, куда доставал.

– С каким результатом?

– Весьма переменным. Иногда получал обидчик, иногда я. Все зависело от количества участников обсуждения и их весовой категории.

– Горбинка на носу – результат схватки?

– Нет. Мчался на велосипеде и не заметил низко растущей ветви.

– Что это было за дерево?

– Вишня. Удивительно, что вы спросили об этом. Я запомнил его на всю жизнь. Я лежал на траве, рядом валялся велосипед, по лицу лилась кровь, а я был счастлив, как будто получил давно обещанный подарок.

– Почему?

– Представьте себе: огромное дерево, ветви в цвету, аромат необыкновенный, гудят пчелы, по толстому стволу медленно и бесшумно сползает смола. Тягучая и сладкая, будто мед. И на тебя вдруг обрушивается: да ведь это весна! И ты есть, и вокруг тебя жизнь, и она дышит и излучает тайный фимиам.

– Вы пробовали писать?

– Несколько раз. Попытки оказались безуспешными.

– Почему, как вы думаете?

– Я нетерпелив.

– Объясните.

– Понимаете, любое дело подразумевает затраченные на него усилия и время. Необходимо терпение, понимание того, что результат проявится не сейчас, не вдруг, а исподволь, постепенно. Помните, как старая, добрая пленка, которую необходимо извлекать из фотоаппарата в темной комнате при странном свете красной лампы, затем подвергать химической обработке, затем сушить. И все осторожно, медленно, даже торжественно. Во всей процедуре присутствует некая поза, внутреннее осознание важности каждого движения. Это не для меня. Я чужд самолюбованию. К себе отношусь скорее иронично, уничижительно. А ирония превращает высокую трагедию в мелодраму. Поэтому я чрезвычайно обрадовался изобретению «Поляроида». Щелк – и вот вам результат.

– То есть, писательский труд показался вам неоправданно растянутым?

– Скорее не сулящим быстрого результата.

– Я внимательно изучала ваше уголовное дело, беседовала с людьми, которые хорошо вас знают. У меня сложилось иное впечатление о вашей личности.

– Вы требуете от меня честности, я – честен. Совру, а ваша аппаратура заметит легкий румянец на впалых щеках. И прощай милая собеседница. А вы мне еще не надоели.

– И все же. Терпение и труд…

– Всему научаешься, Ева. Всему. Даже терпению. Когда мне сравнялось сорок, пришло время подводить промежуточные итоги. И я с удивлением признал за собой умение терпеть и ждать. Иногда я чувствую себя нильским крокодилом. Лежит он в тине, оставив на поверхности два жутких глаза, и, часами не шевелясь, ждет, когда робкая антилопа потянется к воде теплыми губами. И тут… Это про меня.

– Когда вы убивали тех троих, вы точно так же стерегли их в теплой тине?

– Пожалуй.

– Что вы испытали, когда я задала вам предыдущий вопрос?

– Ничего. Если вы ждете от меня сожалений и покаяния, то не дождетесь. Я убил их, и убил бы еще раз, если бы мог.

– Что вам снится по ночам?

– Домик с освещенным окошком в конце улицы.

– Поясните.

– Отец мой умер рано, я был совсем мальчишкой. Мать, женщина слабая и впечатлительная, жила в страхе за меня. Как бы я не стал хулиганом, картежником, ну и так далее. Пыталась оградить от влияния улицы. А как от нее оградишься? Пробежал семь пролетов гулкой лестницы – и вот она, улица. А там товарищи – курильщики и подонки. Не спрячешься. Вот мать и придумала верный способ уберечь меня от всего. Зная мой ответственный характер, она по любому поводу брала с меня честное слово.
«Ты не будешь играть в карты?»
«Не буду».
«Дай слово».
И я давал. Я жалел ее, беспомощную, потерявшуюся женщину.
«Не будешь уходить со двора и шататься бог знает где?»
«Не буду».
«Обещай».
И я обещал.
Я обещал и держал слово. Вы не можете себе представить, как меня били за то, что так и не попробовал закурить, что не прикладывался к бутылке дешевого столового вина, что не употреблял мат и не говорил похабно о девочках-одноклассницах, ножками которых я тайком любовался. Мода на мини была в самом разгаре.
По вечерам, длинным летним вечерам я оставался во дворе один. Все разбегались по ясным и простым мальчишеским делам, – драться или подглядывать в посадке за парочками, а я слонялся по пустому двору в полном одиночестве. Как тоскливо и плохо было мне этими вечерами!
Я выходил за ворота и смотрел, как наша улица медленно погружается в темноту. В домах включали свет, становилось на душе зябко и тревожно. Я стоял и ждал, пока в самом дальнем домике не засвечивались окна. Он казался мне таким далеким, этот домик. Он едва угадывался в теплом пыльном воздухе. Кто-то жил в нем. Страдал, любил, рождался, умирал. А я так никогда и не приблизился к нему. Стоял в воротах и ждал, пока не засветится окно. Этот домик снится мне иногда. Я смотрю на него и понимаю, что никогда уже не узнаю, чей он, и как выглядят вблизи его окна и калитка.

– В детстве трудно жить одному?

– Ко всему привыкаешь. Ко всему. И кроме того, я ведь не знал ничего иного. Я думал, что так и должно быть. Пугливая мать, уроки, гимн по утрам, от которого хотелось спрятаться, яичница на маргарине с дешевой субпродуктовой колбасой.

– И все?

– Ну что вы? Нет, конечно. Книги. Это были мои сокровенные друзья. Я вижу, что вы готовы к следующему вопросу, но я опережу вас. Зачем вы заговорили о моем семитском происхождении?

– Вас это задевает?

– Я не понимаю, какое отношение к делу имеет расовый признак?

– Вы многого не понимаете в том деле, которое нас занимает. Это вполне естественно. Мы готовились к встрече с вами, для вас она – полная неожиданность.

– Вы не ответили, Ева. Или это тоже тайна?

– Как ни странно, нет. Я отвечу, Саваоф.

– А нельзя изменить имя? Меня раздражает явный сарказм, заложенный в нем. Более того, мне слышится плохо скрытая издевка.

– Если вопрос имени принципиален, мы прекратим общение. Вы вернетесь туда, откуда вас извлекли.

– Вы почему-то избегаете прямых и точных формулировок: тюрьма, камера… Какие-то обиняки. Это что – нежелание обидеть меня? Своего рода деликатность?

– Нет.

– Это весь ответ?

– Да.

– Ответ понятен. А что с именем? Мы вернемся к его обсуждению?

– Обсуждения не будет. Или вы – Саваоф, или – приговоренный к пожизненному заключению убийца, отбывающий срок в одиночной камере, худшей из самых мрачных тюрем на земле.

– Вы обладаете даром убеждения. Я – Саваоф.

– Прекрасно. Теперь я готова ответить на вопрос о семитском происхождении. Видите ли, мы придерживаемся взгляда, что человечество обладает генетической памятью. К сожалению, войны, беспорядочные миграции, смешанные браки и многие другие факторы привели к тому, что генетические памяти народов и рас смешались в беспорядочный клубок. Родился хаотичный коктейль, как если бы после вечеринки слить остатки различных напитков в одну емкость. Спиртное, не имеющее запаха, вкуса, характера. Алкоголь как таковой. Понимаете?

– И…

– Евреи, в этом смысле – благополучный народ. Они сумели в своей массе сохранить чистоту крови. Безусловно, и они подвергались смешению, но все же в значительно меньшей степени.

– Что дальше?

– Я ответила.

– Послушайте, Ева, вы уже продемонстрировали нетождественность наших отношений. Я не в обиде, потому что логика ваша безупречна: я – убийца, вы – свободный гражданин. Но могли бы вы унижать меня не так явно?

– Почему вы решили, что я пытаюсь вас унизить?

– Вы хотите услышать аргументы или достаточно моего уязвленного самолюбия?

– Мне необходимо совершенно другое. Вы должны начать думать. Желательно не как приговоренный преступник, а как человек, способный к анализу и простым логическим построениям.

– Невозможно требовать от человека логических вариаций, если он не знает ни начала, ни конца смыслового ряда. Не за что ухватиться.

– Еще вчера вы были бы правы. Однако сегодня вы получили от меня некоторые сведения, которые могут стать пищей для размышления. До завтра. Я не желаю вам спокойной ночи, потому что спокойная ночь вернет вас в тюрьму. Размышляйте, Саваоф.

Диалог второй

– Хочу понять последовательность ваших рассуждений.

– Был бы рад, но, к сожалению, мне нечего предъявить. Я провел бессонную ночь. Под утро заснул, а когда проснулся, то знал, почему вы избрали меня.

– Вы хотите сказать, что ответ пришел к вам готовым помимо вашей воли?

– Не совсем так. Я мучился страстно и истово, но не мог ничего придумать. От усталости заснул.

– Повторите вашу мысль, Саваоф.

– Что ж, извольте. Я – наполовину иудей, следовательно, унаследовал от матери генетическую память ее народа. Скажем так: слабые отзвуки генетической памяти. Иудеи не признают загробного мира и, следовательно, наказания после смерти. По их верованиям все ответы следует получить в этой жизни. Вот почему, будучи по желанию отца крещеным в младенчестве, я совершил свое преступление. Отбросил догматы христианства. Отсюда следует выбор этого странного имени – Саваоф. Как известно, иудейский бог не терпит компромиссов и не отличается особой сердобольностью. Вы намекаете о жестокости и мщении. Так сказать: «…и аз воздам».

– Вы упомянули о мщении. Разве вы мстили? На суде вы упорно умалчивали мотивы преступления.

– Я не буду говорить об этом.

– Даже если я прерву нашу беседу и верну вас в тюрьму?

– Да.

– Вы уверены в сказанном?

– Да.

– Что ж, Саваоф, мы продолжаем. О чем бы вы хотели спросить?

– Зачем вы дразните меня?

– Что вы имеете в виду?

– Ваша одежда, духи, поза, в которой сидите напротив.

– Вам что-то неприятно в моем облике? Скажите, я учту ваши замечания к следующему разу.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я. Облегающая юбка, глубокий вырез полупрозрачной блузки, загорелые ноги… Вы как будто соблазняете меня. А между тем нас разделяет металлическая сетка. Хотите, чтобы я потерял покой? Что ж, вы близки к цели. Я четыре года не видел женщину .Даже на картинке. А тут вы во всей роскоши молодости и здоровья.

– Это комплимент?

– Думаю, да. Впрочем, если вы об этом спрашиваете, он не удался.

– Почему же? «Роскошь молодости и здоровья…» По-моему неплохо сказано. Вам все же надо писать.

– Я уже немного разбираюсь в наших отношениях. Если вы что-либо советуете мне, я обязан принять совет как приказ.

– Это вопрос?

– Скорее утверждение.

– Вы чрезвычайно умны. Это облегчает мою задачу. Сегодня на вашем столе окажется пачка бумаги и гелевая ручка. Работайте.

– Над чем?

– Решите сами. Нам важен внутренний мир собеседника.

– А если я не хочу пускать вас в свой мир?

– Вы знаете ответ.

– Временами вы доводите меня до бешенства.

– Вот как? Внешне это никак не проявляется. Вы кажетесь суховатым.

– Жизнь всему научит.

– Кстати об одежде и всем прочем. Вы правы: я соблазняю вас. Вернее, я маню вас туда, куда нет пути.

— Но зачем?

– Нам нужна ваша реакция.

– Даже не знаю, чего я хочу больше: изнасиловать вас или задушить.

– А может быть так: изнасиловать, а потом задушить?

– Маловероятно.

– О чем вы?

– Если я до вас доберусь, исчезнет смысл вашей смерти. Уверен, вы способны умиротворить любого мужчину.

– Вот и комплимент.

– Пожалуй.

– Расскажите о вашем первом сексуальном опыте.

– Не расскажу. И не грозите мне отправкой в тюрьму. Хотите – я расскажу о чем-нибудь другом.

– Нет, не хочу. Мой вопрос остается в силе. Мы начнем с него в следующий раз. Впрочем, я могу и передумать. Что для вас религия?

– Не выношу подобных вопросов. Они лишены смысла!

– Почему же? Вы числите себя вне религии?

– Ничего подобного! Меня возмущает размытость и неподъемность подобных вопросов. Не можете же вы вот так, мимоходом поинтересоваться, что есть космос . Глобальность темы исключает адекватный ответ. Целой жизни не хватит на осмысление громады, что являют собой подобные понятия.
Знаете, однажды я побывал в библиотеке старинного монастыря на западе Чехии. Монастырь, к сожалению, совершенно обветшал. Безнадежная дряхлость ютилась во всем, чего касался взор. Но даже в запустении монастырь поражал величием. Дух, воздвигший его, не покинул древние стены. Он обитал здесь, его присутствие ощущалось в скрипе деревянных полов и запахе тлена.
Я вошел в библиотеку. Огромная трехъярусная зала, украшенная стрельчатыми окнами, подсвечивалась закатным солнцем. Книжная вековая пыль клубилась в воздухе. Пылинки вспыхивали в оранжевых лучах. По всем стенам, до самого потолка высились резные дубовые стеллажи. На полках плотными рядами выстроились тысячи книг. Не знаю, сколько их было. Я беспомощно оглядывался по сторонам. Мой гид терпеливо ожидал вопросов.

– Сколько их тут? – спросил я.

Он ответил, но я не запомнил цифры. Наверное, даже не услыхал ее. Другая, более важная мысль овладела мной.

– О чем они?

– О Боге, – лаконично обронил гид.

Я подошел к полкам. Имена авторов были мне незнакомы. Ни одного известного имени. Понимаете? Тысячи людей посвятили свою жизнь изучению важных для них религиозных таинств, а я даже имен их не знал! Они взывали к моему разуму по-гречески, на латыни, по-немецки, по-испански, а я не мог прочитать большинства названий. Я ничего не знал об этой громаде разума, поисков, разочарований и надежд! Ничего! Тени мыслителей вопияли ко мне, а я прошел мимо, не заметив молящего взора. Более того, еще мгновение назад я даже представления не имел об их существовании! В ту минуту я отчетливо услыхал, как во мне что-то родилось. Я не знал, что именно, но знал точно: таким, как вчера, я уже не буду. Что-то сдвинулось.
С тех пор минуло много лет. Я жил, работал, любил и ненавидел. От моей руки погибли три человека. Я четыре года провел в жуткой одиночке, возврата в которую страшусь более всего на свете. И тут являетесь вы, Ева, со своим вопросом о религии. Я не знаю, что вам ответить.

– Вы не захотели говорить о первом сексуальном опыте. Почему?

– Противно. У меня ничего не получилось. Липкий страх, равнодушие и отчаяние.

– Женщина отвергла вас, не поощрила? Что случилось?

– Нет, она вела себя терпеливо, с достоинством. Но лучше бы она вышвырнула меня со смехом и презрением.

– Почему?

– Я почувствовал себя обязанным ей и женился.

– Вы женились на первой девушке, с которой переспали?

– Даже не переспал.

– На вас это не похоже.

– Это означает, что вы все еще плохо меня изучили.

– Наши медики утверждают, что у вас отменное здоровье.

– Им виднее. Во всяком случае, не вижу в том особенной удачи. Хорошее здоровье – залог долгой жизни. А долгая жизнь в одиночной камере – пытка изощренная.

– Они провели громадные исследования, их выводы не вызывают сомнений.

– Полностью доверяюсь их профессионализму.

– Вам сейчас сорок пять. Медики убеждены, что ваш ресурс очень велик.

– Я не слышу вопроса, Ева.

– А я и не задаю его, Саваоф, просто информирую.

– Постойте. Вы вновь делаете некий посыл. Намек. Я как-то должен отреагировать на него. Мне вновь предстоит бессонная ночь? Я прав?

– Еще раз убеждаюсь, что вы умны.

– Почему у вас нет детей, Ева?

– С чего вы взяли, что у меня нет детей?

– Бросьте. Женился-то я бездарно, но впоследствии преуспел в общении с дамами. Нажил, так сказать, жизненный опыт. У меня верный глаз. И он мне говорит, что вы не только не рожали, но даже не были беременны. Ответите?

– Отвечу. Если разъясните, на чем основана безапелляционность вашего суждения.

– Разъяснять нечего. Логика в таких делах не работает. В сфере интуиции она безмолвствует. Только ощущения, тонкие движения души, слегка измененный ритм сердца. От вас исходит некое сияние. Внешне оно незаметно, но я ощущаю его. Такое сияние окутывает женщин, которые решили для себя главные вопросы. Они внутренне готовы к зачатию жизни, великому таинству рождества.

– Какие же это вопросы?

– Кто и почему?

Диалог третий

– Мне кажется, я раскусил смысл вашего интереса к моему здоровью.

– Излагайте, Саваоф.

– Послушайте, Ева, а нельзя все же пересмотреть мое имя? Как-то оно уж слишком… Вам не кажется?

– А по-моему, неплохо. Продолжайте, Саваоф.

– Я запомню вашу иронию.

– Звучит угрожающе.

– Бойтесь меня. Ведь я Саваоф.

– И все же продолжим…

– Слушайте. Итак, вас интересует мое здоровье. Причем настолько живо, что вы извлекли меня из тюрьмы, а это само по себе, учитывая мой статус, непросто. Затем вы ввели мне мощное снотворное или наркотик и, воспользовавшись бессознательным состоянием, вывезли куда-то, причем это «куда-то» ни малейшим образом не намекает, что оно из себя представляет и где находится. Может быть, мы в центре огромного города, а может – в пустыне. Или на острове, и вокруг нас теплое море и шумят на ветру пальмы. Сооружение абсолютно изолировано, в него не проникают звуки. Первые ночи я с ума сходил, пытаясь уловить хотя бы мало-мальский посторонний шум. Но нет. Лишь шум вентилятора и шаги стюарда, приносящего еду.

– Мы не заметили вашего интереса к внешнему миру.

– Я уже говорил: все, чему я научился – это терпеть и ждать.

– Вам пригодятся эти умения.

– Опять намек. Впрочем, он ложится в строку моих предположений.

– Продолжайте.

– Потом появились вы. Молодая, красивая, загорелая соблазнительница. Потекли наши странные беседы. Поначалу я терялся в догадках, к чему все это? Затем сложил два плюс два: ваш интерес к моему здоровью и возможному долголетию, психологическому портрету, реакциям, умению владеть собой и не распускаться. Вас даже интересует бывают ли у меня поллюции во сне.

– И что, бывают?

– Еще какие! Если бы вы знали, какие штуки проделываем мы с вами по ночам…

– Продолжайте.

– Ваша холодность, по всей видимости, напускная, так же участвует в простой арифметике. И вот мое предположение: вам что-то нужно от меня. И это «что-то» требует громадного количества времени. Причем, вы должны быть уверены, что я непременно доживу до завершения этого «что-то». Доживу психически здоровым человеком, ведь вы знаете: мое преступление не имеет ничего общего с приступом безумия. Это была месть, и я ни секунды не сомневался и никогда, надеюсь, не усомнюсь, что поступил верно. Итак, вам необходим человек без будущего, готовый ради смутной надежды на все. Здоровый, неглупый, не псих. Думаю, вы подготавливаете некий эксперимент и, судя по размаху, денег вам на него не жаль. Так что, я лечу на Марс?

– Бог с вами, Саваоф, что нам делать на Марсе? Говорят, там совсем нет воды и воздуха.

– Вы не собьете меня, Ева. Ваша ирония призвана прикрыть замешательство. Вы не думали, что на столь раннем этапе я раскушу ваши планы.

– В прошлый раз вы оказались правы: у меня нет детей, и я никогда не была беременной.

– Вы уходите от прямого ответа. Что ж, я подожду. Почему? Вы не встретили достойного мужчину?

– Встретила, но он умер.

– Это печально. Что с ним случилось? Расскажете?

– В общем-то нечего… Мы встретились случайно, я влюбилась в него так, что у меня слабли коленки. Буквально. Несколько раз я лишь усилием воли удерживалась на ногах. Он замечал это и безудержно смеялся. У него был замечательный смех. По-настоящему мужской, очень заразительный. Смешной смех…

– Смешной смех. Необычная характеристика. И что произошло?

– Он был старше меня. Ненамного, лет на десять, но я чувствовала себя рядом с ним девчонкой. Это прозвучит странно, но мне казалось, что его годы отмерялись какими-то иными часами. Он как будто проживал в свой год два-три обычных года. Год за три, как зимовщики на Северном Полюсе.

– Я понимаю, о чем вы. И..?

– Он просто умер. Организм исчерпал ресурс.

– Что вы чувствовали?

– Как ни дико прозвучит – ничего. Я не плакала, не утратила аппетита и способности спать. Ходила на работу и участвовала в перекурах. Смеялась, шутила. Наверное, со стороны меня воспринимали, как бесчувственную стерву, наконец-то обретшую давно желанное вдовство. За мной даже пытались ухаживать, и я благосклонно отзывалась на флирт. А через год мы большой компанией поехали в горы. Поднялись на вершину, с которой открывался удивительной красоты вид на осеннюю виноградную долину. И я бросилась вниз. Без колебаний, раздумий. Просто шагнула вперед и с облегчением ощутила, как жизнь наконец-то обрела смысл.

– Что же спасло вас?

– Под обрывом, ухватившись за камни старыми корнями, росло несколько сосен. Я запомнила запах хвои и изогнутые в мучительной борьбе за жизнь толстые стволы. Через несколько часов альпинисты подняли меня. Я долго не приходила в себя. Как потом говорили врачи, я не хотела жить. Организм функционировал, я не получила серьезных повреждений… Несколько месяцев меня не было. Потом я проснулась. Через какое-то время меня нашли те, о ком я сейчас говорю «мы».

– Что ж, я благодарен им. Если бы они не разыскали вас, я не имел бы таких ярких сновидений. И все же, я остаюсь при своем: в вашей жизни что-то произошло. Вы встретили того, кто зажег вокруг вас призрачное теплое сияние. Может быть, это я?

— Думаю, что обо мне поговорили достаточно. Давайте, все же вернемся к вам, Саваоф.

– Значит, на Марс мы не летим?

– Нет. На Марсе вам делать нечего.

– Что ж, вы меня немного расстроили. Все-таки Марс… Знаете, в детстве я мечтал о чем-то подобном. Грандиозном, сияющем, торжественном, с привкусом слезинки на щеке.

– Не кажется ли вам, Саваоф, что на Земле найдется множество людей с более уместной для подобного путешествия биографией?

– Вот вы о чем? Я позабыл, что напротив вас – убийца.

– Но ведь это так. Не вижу повода для обиды.

– Бог с вами, Ева, какие обиды? Вы всего лишь напомнили о существующем порядке вещей: я – подопытный кролик, вы – хладнокровный естествоиспытатель.

– Вы даже не кролик. Кролик ни в чем не повинен. Его душа девственно чиста. Поедание морковки – единственный грех, который можно ему приписать.

– Остановитесь, Ева. Еще одна фраза в подобном тоне, и я прекращу нашу беседу. Вы мне не судья! Все, на что вы оказались способны, так это броситься с обрыва на спасительные сосны. Вы предпочли смерть страданию. Согласитесь, простенький вариант.

– Чем вы лучше?

– Тем, что поступил, как велела совесть и, не колеблясь, принял людскую кару за содеянное. Вы сохранили репутацию любящей вдовы, я – приобрел мрачный ореол нераскаявшегося убийцы.

– В ярости вы употребили слово «совесть». Что для вас совесть?

– Этот вопрос означает, что с унижениями на сегодня покончено?

– Да.

– Принимаю ваше лаконичное «да» за робкую попытку извинения. Что ж, я прощаю вас.

– Высокомерие всегда было присуще вам?

– Высокомерие – единственный способ одолеть незаслуженное оскорбление.

– Незаслуженное?

– Ответом будет реплика на ваш вопрос о совести. Разрешите?

– Слушаю вас, Саваоф.

– Я, к сожалению, человек ограниченно образованный. Обязательная программа. Джентльменский набор, так сказать. Ко многому из того, что понял, я пришел сам.
Поэтому мои объяснения попахивают дилетантством. И все же я рискну.
Общались ли вы с наркоманами? С настоящими наркоманами, а не теми изнеженными слюнтяями, которые нюхают кокаин в ночных клубах?

– К чему ваш вопрос?

– Ответьте, Ева, он важен для развития моей мысли.

– Нет, не имела счастья…

– Достаточно. Понимаете природу их зависимости?

– Думаю, что понимаю. Но мы говорили о совести…

– Мы придем к ней очень скоро. Или мы торопимся?

– Я слушаю вас, Саваоф.

– В обычной жизни человеческий организм вырабатывает эндорфины. Это такие вещества, которые защищают нас от боли, в том числе от душевных страданий. В какой-то степени от нас самих. По своему действию эндорфины близки к наркотикам. Но обычное их количество в организме невелико. Как раз впору для того, чтобы позабыть взгляд голодного беспризорника у дверей магазина, стаканчик в руке нищей старухи, стон раненой кошки под окном, слезы незаслуженно наказанного сына и многое другое. В общем, эндорфины завышают предел чувствительности. Чем их больше, тем безмятежнее разъезжаем мы по улицам в дорогих авто, и тем с большим пренебрежением взираем на тех, кто мерзнет на трамвайной остановке.
И вот вы, не дай бог, – наркоман. В организм попадает такое количество эндорфинов, что душа воспаряет. Вы перестаете замечать даже то, что бросалось в глаза минуту назад. Тело обретает легкость. Все хорошо, просто замечательно… Жизнь – прекрасна. Но… Тут-то и начинается самое страшное. Получив извне изрядную порцию эндорфинов, организм, а он чрезвычайно умен и рационален, понимает, что может отдохнуть. Сходить на перекур, расслабиться. К чему тратить силы на выработку того, чего и так вдоволь? И он берет тайм-аут.
Проходит некоторое время, действие наркотика закончилось, но вот беда: организм во время перекура не выработал ни толики этих самих эндорфинов. И вдруг, как-то внезапно, порог чувствительности снизился. Неожиданно стал слышен плач ребенка в соседней квартире, затухающий вой сбитой на дороге собаки, вспомнились глаза старика, что утром копался в мусорном баке. И вам делается страшно. Неуютно, одиноко, тоскливо. Вы с очевидностью понимаете: жизнь – дрянная, отвратительная штука.
И вот следующий шаг: вы бросаетесь на поиски новой порции наркотика. Все.
Дальше – лавина. Выхода нет. Только чудо спасет вас. К чему я это рассказал? Объясню. Чтобы понять, что такое совесть, надо удалить из организма те самые эндорфины. Эти розовые очки, беруши, марлевую повязку, резиновые перчатки. Словом, то, что мешает взглянуть на себя беспристрастным, незамутненным взором. И вот что я скажу вам: ничего страшнее этого нет и быть не может.
Когда мы умираем, организм прекращает повседневную работу. Эндорфинов больше нет. Мы далее не можем обманывать себя. И тогда мы видим всю свою жизнь, от начала и до конца, в том виде, в котором она записана на самом беспристрастном носителе информации о самом себе – совести. Без обмана и прикрас. На нас обрушивается ни с чем не сравнимый ужас, который церковники зовут адом. Котлы с кипящей смолой и раскаленные щипцы – сущая безделица в сравнении с тем, что предстоит испытать в секунды, когда откроется правда. Вот почему наркоманы, среди которых попадаются люди умные и порядочные, способные оценить реальность, не могут и не хотят остановить свое скольжение в пропасть. Лучше смерть, чем те муки, которые приходится им пережить в период так называемой ломки.
Помните Хемингуэя о Париже? Я перефразирую его: «Совесть – это ад, который всегда с тобой». Вот, пожалуй, и все, что я хотел сказать на этот счет.

– Жуткую картину изобразила ваша кисть.

– Я рад, что вы услыхали меня.

– Но если вы понимали, что ждет вас в конце, почему решились на чудовищный акт? Вы лишили жизни людей. Вы взвалили на себя смелость судить и казнить.

– Случаются ситуации, когда иного выхода нет. Это не оправдание, поверьте. Это простая констатация факта. По-другому я поступить не мог.

– И вы готовы принять муки, о которых только что говорили, ради ваших представлений о порядочности?

– Совесть – не единственный нравственный аргумент, которым я оперирую. Есть еще справедливость, честь, достоинство, наконец.

– А как же милосердие, жалость, сострадание?

– Что ж, существуют и они, не спорю. «…И милость к падшим призывал…» Хорошо сказано, со слезой. Но вспомните, чем все закончилось. Слова, Ева, все это – слова.

– Вы пугаете меня, Саваоф.

– Чем же?

– Вы как будто не носите креста на груди. А между тем, вас принуждали сдать его вместе с другими вещами, и вы решительно отказались. Тюремное начальство неофициально сообщило, что даже побои не повлияли на вас.

– Можно ли верить неофициальной информации?

– А что, это неправда?

– Да правда, Ева! Дался вам этот крест! Решили люди, что повешусь на шнурочке, а когда объяснил, что вешаться нет повода, они и успокоились.

– Зачем вы иронизируете? Что пытаетесь скрыть за бравадой?

– Ева, девочка моя, не бередите меня. Чего вы ждете? Что я раскаюсь в содеянном, пущу слезу, попрошусь на исповедь, буду молить о прощении? Да ни в коем случае! Люди, которых я убил, заслуживали смерти. Милосердие к ним неприменимо. Они не падшие, и даже не люди. Их следовало уничтожить, и я сделал это. Крест на груди меня не остановил. Я понимаю ваши намеки. «Не убий», «не суди и судим не будешь» и им подобные. Вопрос о наполовину семитском происхождении я тоже помню. Вас интересует, чего во мне больше? Христианина, иудея или язычника? А может быть, безбожника? Вот что я вам скажу: есть заповеди, которые я искренне чту, и есть жизнь, которая течет полноводной рекой и несет нас на волнах, как засохшую ветку. Мы в ответе перед собой. Всегда, в любую минуту своего существования я буду поступать так, как велит мне внутренний голос. Тот, что вы зовете совестью. Да, я убил и буду наказан за это. Но я задаю себе вопрос: что сделалось бы со мной, если б не убил? Как бы смог жить дальше, просыпаться по утрам, чистить зубы, смотреть на море, любоваться красивой женщиной? Что сохранило бы меня от распада? Всепрощение, милосердие? Нет, Ева, простите. Я сделал, что сделал, и будь что будет.

Диалог четвертый.

– Признаться, вы удивили меня, Саваоф. Ваши рассуждения о совести тронули меня.

– Что ж, надеюсь радовать вас и впредь.

– Не терпите, когда вас хвалят?

– Для своих небольших лет вы чрезвычайно чувственны. Я не о физической чувственности. Вы обладаете способностью улавливать затаенную интонацию собеседника. Что это? Хорошая школа или богатая практика?

– Пожалуй, и то, и другое. Меня обучали достойные люди.

– Расскажете об этом?

– Нет, Саваоф. Почему вас стесняет похвала?

– Раньше я размышлял об этом, но ни к чему ни пришел. А сейчас меня никто не хвалит.

– Попробуйте еще раз. Я с вниманием выслушаю вас.

– К чему вам подобные комплексы? Что вам в них?

– Кто знает, Саваоф, как сложится ваша жизнь в будущем? А вдруг вас начнут восхвалять, а вы к этому не готовы?

– Что это, Ева? Намек, ирония или отвлекающий маневр?

– Продолжайте, Саваоф.

– Что ж, игра идет по старым правилам. Все козыри, как и прежде, у вас. Что вы хотите услышать?

– Вас стесняет хвала?

– Да, пожалуй. Врать я вам не могу, я помню. Придется говорить правду. Видите ли, Ева, уж не знаю почему, но с юных лет во мне живет уверенность, что я – непростой человек. Всем в детстве внушают, что они – совершенство. И дети верят. С чего бы им сомневаться? Родители, друзья родителей врать не могут. Значит, это правда. Я – совершенство.
Но проходит короткое время, и уверенность исчезает. Учителя, строгие прохожие, недовольные глупой шалостью, девочки, обсуждающие прыщи и нелепую сутулую фигуру – вот капли дождя, что съедают без остатка снежный замок.
И дети заболевают неполноценностью. Таких большинство. Меня, по странной прихоти судьбы, подобные невзгоды минули. Нет, конечно же, множество их обрушилось и на меня, но особого урона они не произвели. Я замечал, что нравлюсь девочкам, что первым усваиваю урок, что в некоторых предметах разбираюсь лучше учителей. Обычно я сдерживал зуд бахвальства, но однажды на уроке истории я оборвал учителя, который как-то совсем уж невесело и буднично повествовал о войне 1812 года.
«Что ж, – отвечал учитель, – раз ты знаешь лучше, иди и расскажи . А мы послушаем».
И улыбнулся. Осклабился с ехидством и превосходством.
Прочитавший об этой святой войне множество книг, для которого имена Багратиона, Барклая и Раевского не были просто именами, я был уязвлен.
«Хорошо, – согласился я. – Я расскажу вам об этой войне».
Моя повесть длилась три урока. На последний явился директор. В полной тишине слушал он меня вместе со всеми. Растерянный учитель стоял у окна.
Я закончил. Директор встал, прошел к доске, похлопал меня по плечу и произнес:
«А ты молодец».
И ушел.
Мне стало невыносимо стыдно. До слез. Я убежал из класса и спрятался в туалете. Я не нуждался в похвале! Ни в той убогой, что снисходительно выдавил из себя директор, ни в какой другой. Я всего лишь знал то, чего не знали другие. Я всего лишь был выше их, а за это нельзя хвалить. Хвалить следует того, кому не дано, но кто стремится стать лучше. А мне дано! Так оставьте свои похвалы для себя!

– Вы вновь удивили меня. Мания величия в столь яркой форме встречается не часто.

– Оставьте, Ева, вам не удастся задеть меня. Мания величия и умение оценить себя – понятия кардинально разные. Между ними бесконечная дорога из раздумий и сомнений. Согласитесь, не каждый способен трезво взглянуть на себя.

– Где гарантия, что оценка верна? Каким аршином отмерить правду о себе? Можно ошибиться с масштабом. И что тогда?

– Тогда – беда.

— На чем зиждется твердыня вашей самооценки?

– Вы ведь тоже в ней уверены, иначе не теряли бы со мной время.

– Не хотите ответить?

– Почему же? Извольте: в самооценке существует лишь один критерий: прожитая жизнь. Если вы встречаете человека, по его убеждению неординарному, а он при том горбатится сменным мастером на механическом заводе, то знайте: он ошибся в расчетах.

– Какая гадкая, низкопробная философия! А если, придя домой, он садится за убогий стол на крохотной кухне и его перо рождает гениальные строки?

– Тогда его непременно напечатают и дадут Нобелевскую премию. А как же иначе? Его самооценка подтвердится. И, кстати, я ничего не имею против сменных мастеров. Я не люблю лишь тех из них, кто втайне мнит себя Эйфелем или Франклином. Если ты Эйфель, будь добр возвести башню на городской площади и подготовиться к нападкам тех, кому твоя башня эстетически противна.
Поймите, Ева, самооценка, как и сама жизнь, не стоит на месте. Она меняется. Невозможно зафиксировать ни то, ни другое. Сегодня самооценка не подтвердилась, а завтра… Кто знает?.. До того, как молодой Эйнштейн опубликовал работу о броуновском движении, его самооценка была чрезвычайно завышенной. Но буквально на следующий день после публикации она едва различалась с той высоты, на которую людская слава вознесла скромного клерка из Женевы. Все течет, все меняется. Остается неизменным лишь один критерий: жизнь.

– Вы поздно родились, Саваоф. Вам бы в средневековье. Орден иезуитов изрыдался по вам.

– Констатирую, что иногда и мне удается разозлить вас. Ярость вам к лицу. Вы замечательно краснеете. Дыхание участилось. Грудь вздымается. Очень волнительно. Кажется, я еще не говорил, что у вас на редкость красивая грудь.

– Думаю, что на этой мажорной ноте мы прервемся.

– Почему же, Ева? Я только-только разогрелся. Зачем вы мешаете моему душевному стриптизу? Я сдернул с себя весьма малую толику одежды. Главное – впереди.

– Мы высоко ценим способность вовремя остановиться. Похоже, вы не обладаете ею в должной степени.

– Почему же? Я прекрасно различаю край, за который заглядывать воспрещено. До него все еще далеко.

– Чего вы добиваетесь?

– Пришло время узнать, чего хотите вы.
К чему наши ежедневные диалоги, в которых копаются невидимые мне психологи? Что вы пытаетесь понять? Гожусь я для испытания или нет? А может, вам следует поступить проще?

– Как же?

– Рассказать все, как есть и узнать, что я думаю на сей счет. Поймите, Ева, выбор мой ограничен. Либо вы, либо одиночка. Я постараюсь принять верное решение. Нет резона взвалить на себя больше, чем способен вынести. Рискните.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Диалог пятый.

– Так что, Ева, каков будет ответ?

– Поговорим об истории, Саваоф.

– Какой именно?

– Вообще об истории. Об истории как науке, в частности. Что вы думаете о ней?

– Пуф-пуф-пуф…

– Что это значит?

– Лопаются мыльные пузыри несбыточных надежд. Честно говоря, мне показалось, что я убедил вас в своей искренности. По-моему, вы были готовы рассказать правду. Но нет. Я ошибался. Вы по-прежнему холодны, и правда замурована в надежной крепости. И ее охраняют верные псы-рыцари. Кто-то, кого я не вижу, но кто видит меня, разубедил вас. Я так и слышу: «Рано, Ева. Он не готов. Более того, мы еще сомневаемся в правильности выбора. Какой-то этот Саваоф нервный, ненадежный. От него так и разит анархией. Продолжим наши игры». Угадал?

– В целом, да. Отдельные фразы прозвучали иначе. Да и с интонацией вы перехватили.

– Жаль. Так о чем поговорим сегодня? Напомните.

– Об истории.

– Опять глобальные темы. Ох уж мне эти психологи! Они всерьез думают, что обсуждение бездонной темы позволяет определить масштаб личности. Трагическое заблуждение.

– Почему же?

– Самые завзятые любители посудачить на темы космического масштаба – мелкие, ограниченные людишки. Я давно подметил: чем бездарнее личность, тем с большим апломбом она вещает о предметах вселенского размаха. И знаете почему: глобальность содержит в себе множественность решений, неограниченный набор вариантов. Может быть и так, а может и эдак. Ответа никто не знает. Ошибиться невозможно. А раз некому поймать за язык, позволительно болтать любую чепуху. Она лишь способствует повышению авторитета болтуна. «Послушайте, как он рассуждает о глобальном потеплении или исламизации планеты. Какой блестящий ум! Какая аналитика! А язык, а слог! Чудо, чудо! Право, заслушаешься!»
А то, что все это — говорильня, причем безграмотная и безответственная, никого не тревожит. Сами такие.
Хотите понять уровень личности, спросите о «Ежике в тумане» или «Скрипке Ротшильда». И тогда по мановению волшебной палочки все станет на свои места. Велеречивые излияния о философии Ницше, сверхчеловеке, тирании Сталина, природе антисемитизма рассыплются в прах при попытке ответить на простой вопрос. Например, какого диаметра канализацию заложить в доме оратора? Пятьдесят или сто? И вы увидите реакцию.

– Немного в вас любви к человеку.

– Неправда. Я люблю человека. Только, в отличие от тех же болтунов, я не люблю человека вообще, как биологическое понятие. Я могу любить некоторых из них, и поверьте: чувство это крепко. Оно не зависит от количества прочитанных ими книг и умения грамотно выстроить речь. Важны лишь честь и достоинство.

– Вряд ли у вас было много друзей.

– Совсем мало, но, к счастью, понятие «друг» оценивается не количеством, а исключительно качеством.

– Вы говорите о тех, кто помог вам осуществить месть? На суде вы не сказали о них ни слова.

– Я и сейчас не скажу. То было мое дело, я один в ответе за него.

– Оставим это, Саваоф. Вернемся к истории?

– Отчего же не поговорить? Времени у меня так много, а тянется оно столь медленно, что я готов трещать без умолку. История? Пожалуйста. География? С удовольствием. Образ лирического героя в поэзии Блока? С наслаждением. Суждения на какой предмет вас интересуют? Древний Рим, Египет, средневековье, Возрождение, античность?

– А что интересно вам?

– О, есть некоторые темы, которые я готов обсуждать с увлечением.

– Например?

– Например, походы Александра. Или вот еще: распространение христианства. Выбирайте.

– Поговорим об Александре.

– Вы всерьез? Я- то думал, что мы обойдемся дружественной пикировкой.

– И все же, Саваоф. Нам любопытно ваше мнение. Ведь существует причина, по которой вы вспомнили именно о нем.

– Пожалуй, вы правы. Причина есть. Она весьма веская. По крайней мере, для меня. Мне кажется, что всего этого не было.

– О чем вы?

– О походах Искандера Двурогого, великого Александра.

– Вы озадачили меня. Насколько я помню, существует множество доказательств тому, что походы были. Более того, я никогда не слыхала о сомнениях на этот счет.

– Я тоже. И тем не менее… Давайте рассуждать вместе.

– Попробуем.

– Итак, молодой Александр, сын царя. Неглупого и сильного монарха. Юноша честолюбив и агрессивен. Ему снится успех. Что такое успех в те времена? Завоевания и богатство. Без завоеваний, грабежей и порабощения богатства не достичь. Верно и обратное: без денег немыслимы завоевания. Допустим, молодой вождь получил финансирование. Допустим. Он сформировал войско. Поверьте, Ева, я неплохой организатор, жизнь многократно ставила передо мной задачи, связанные с созданием коллектива. Я понимаю, как это непросто. А мне сорок шесть. Юноше-царю значительно меньше. Безусловно, я даже помыслить не могу, что мои таланты сравнимы с его. И все же во все времена, а тем паче, в древности, создание войска – вещь непроста.
Однако, юноше удало объединить под своим началом двадцать тысяч бойцов. И тут – самое интересное. Поход. Куда идти? С какой целью? Кого воевать? Как побеждать неведомого противника? Какими методами и каким оружием?
Интернета нет, телефона нет, более того, элементарные карты местности отсутствуют. Однако, войско вышло…
Теперь несколько слов о климате и одежде. Места, из которых родом славный юноша, отличались мягким средиземноморским климатом. Одежда, по этой причине, ограничивалась туниками и сандалиями. Грубыми сандалиями, которые никак не похожи на нынешние пехотные ботинки.
Вам все еще интересно, Ева?

– Я слушаю вас внимательно.

– Редкостным все же свойством вы обладаете.

– Каким?

– Не отвечать на прямо поставленный вопрос.

– Продолжайте, Саваоф.

– Благодарю вас, любезная Ева. Вы подбодрили меня. Я продолжаю. Итак, в поход вышло войско в туниках и сандалиях. Пробовали вы ходить в сандалиях по горам и бездорожью?

– Нет, не приходилось.

– А я, представьте, однажды попробовал. Друг потащил меня в коктебельские холмы.

– И что же?

– А то, что я смог прошагать не более полукилометра. И все. Пришлось вернуться. Но не таков Александр и его армия. Они мужественно преодолевали горы и долины. Они не замечали морозов на перевалах и ветра в низинах. Тысячи километров до Персии остались за спиной. Никто не умер в походе, не заболел, не сорвался в пропасть. Все в строю. Все двадцать тысяч.
Я где-то читал, что в преследовании Наполеона полегла половина армии Кутузова. Зима, знаете ли, холода. Пенициллина нет.
Полегли русские солдаты, привыкшие к зиме, хорошо экипированные.
А Македонский не потерял никого…
Но тут начинается самое главное. Перед воинами в туниках – армия персов. Триста тысяч солдат. Стальные доспехи, блестящий полководец, он же царь, стальные наконечники стрел, дальнобойные луки, которых и в помине нет у Александра. И это не все. Боевые слоны, колесницы. И самое существенное: они – дома. На них напали, их миру угрожают незнакомцы в туниках и сандалиях. Персы мотивированы выше всяких пределов. И они – опытные, коварные воины. И они превосходят ватагу Александра в пятнадцать раз. Они не преодолевали многотрудные километры. Воины свежи и накормлены.
Каковым может быть исход столкновения?
Если бы кто-то догадался поставить на Александра ломаный грош, он стал бы самым богатым человеком в истории, и легенды о нем бередили бы потомков. Македонский не имел никаких шансов, даже теоретических, однако он победил. Более того, он овладел ойкуменой, и слава его пережила тысячелетия. Уверяю вас: ни одному из последующих потрясателей Вселенной, ни Чингиз-Хану, ни Тамерлану, ни Наполеону не удалось повторить его подвига.

– Каков же вывод?

– Вывод, Ева, прост. Вернее так: существует две версии вывода.
Первая: ничего этого не было и быть не могло. Либо что-то было, но, как часто случается, людская молва превратила заурядное событие в эпический монумент. Придумали ведь, в конце концов, легенду о Жанне Д’арк. Французы с радостью носится с этим мифом по сию пору.

– А вторая?

– Со второй сложно. Все могло быть так, как донесла до нас историческая традиция. Но тогда напрашивается вопрос: кто и зачем все это придумал и осуществил. И ответ, конечно же, сокрыт в иной, иррациональной плоскости.

– О чем вы?

– О ком, Ева! О Боге . Только Ему, насколько я понимаю, по силам такие фокусы. А если это так, то следует задаться следующим вопросом: каков был смысл в этих событиях? Зачем Он привел в далекие земли македонян, помог им покорить необъятные земли и страны? Для чего? Неясно. Тем более, что сам Александр вскоре умер. Причем его гибель была столь необычной, а тайна ее так тщательно скрывалась от потомков, что налет испуга в попытках ее объяснить чувствуется даже сейчас, спустя тысячи лет.

– Что вы хотите сказать, Саваоф?

– Лишь то, что в нашей истории случались парадоксы, которые по силам разгадать только Ему.

– Вот уж не думала, что рассказ об Александре приведет нас к столь интересной интерпретации. Вы в очередной раз удивили меня.

– А знаете, что я вам скажу? Ничем я вас не удивил. Вы не зря затеяли со мной возню в историю. Не могу понять как, но вы знали, что в своих рассуждениях я непременно приду к божественному промыслу. А раз так, то становятся понятными ваши ранние попытки заговорить о религии. Ева, да вы – непростая девочка! Вы манипулируете мной, как иллюзионист теннисным шариком. Но, черт возьми, как вам это удается?

– По-моему, вы устали, Саваоф. Предлагаю прерваться. Спокойной ночи. Кстати, вам понравился наш выбор писчей бумаги? Мы искали самую лучшую. Плотную, с синим отливом.

Диалог шестой.

– Как вы спали, Саваоф?

– Ужасно.

– Что стряслось?

– Не прикидывайтесь овечкой, Ева. Вас выдают глаза: они полны веселья. Я забавляю вас? Вам доставляет наслаждение изощренная игра с беспомощным узником?

– Не скромничайте, Саваоф. Личина страдальца – не для вас. Почему вы изорвали бумагу и сломали ручку? Что вам не понравилось? Объясните, чего вы хотите, и мы с радостью подберем для вас подходящие принадлежности.

– У меня был приступ ярости. Вы отлично знаете.

– Но каков повод? Чем я разозлила вас?

– Я злился на себя. Перед каждой встречей с вами я говорю: «Будь настороже. Не поддавайся чужой воле. Держись своего курса». И что? Всякий раз мои паруса наполняются неслучайным ветром, и я вхожу в гавань, где меня поджидают дети с цветами.

– Попробуйте взглянуть на эти вещи иначе, Саваоф.

– Например, как?

– Например, как на сотрудничество, сближение позиций, партнерство, наконец. Не перечьте нам.

– Это было бы возможным, если бы я понимал, чего вы от меня хотите. В ином случае, партнерство не более, чем слово.

– И все же, попробуйте.

– О чем поговорим сегодня, Ева? Какие темы избрали ваши друзья?

– Власть…

– О, Господи! Опять глобальная болтовня! И не надоело вам?

– Пока нет. Итак, власть. Что вы думаете о ней?

– Даже не знаю, с чего начать.

– Что власть для вас? Хотите вы ее, чураетесь, боитесь, обходите?

– Пожалуй, обхожу. Верное слово вы подобрали. И конечно же прозвучало оно неслучайно. И все же подтверждаю: обхожу.

– Объясните почему?

– Последние годы на свободе я перестал ходить в театры.

– Интересно.

– Не было ни одного спектакля или концерта, во время которого не зазвонил хотя бы один мобильный телефон. Певец набирает воздух, его ждет верхнее ля, глаза закрыты в чувственном экстазе, и тут… Звонок. Причем обязательно пошлейший, гнусный мотивчик. Певец – уничтожен. Владелец телефона лихорадочно роется в сумочке. Проклятый телефон издает рулады. Короче, все кончено.
Но хуже всех почему-то мне. Меня душит стыд. Я встаю и ухожу. К счастью, такое право у меня не отнимет никто. И вот результат: я прекратил походы в театр.

– Любопытная реакция. Вернемся к власти?

– А мы никуда и не отлучались. Власть для меня – обуза. С собой я как-то еще справляюсь, а вот другие – извольте сами, без меня.

– Но вы были успешным бизнесменом. Насколько я знаю, вы создали предприятия, которые работают по сию пору.

– Очень рад за них.

– Не хотите об этом говорить?

– Все равно заставите. Поэтому скажу: был успешным. Пожалуй, даже богатым.
Затем потерял все, вернее, почти все.

– Вас предали?

– В бизнесе не бывает предательства. Как, впрочем, и во власти. Там случаются рациональные, обдуманные действия. Выгодно, актуально, здраво, прибыльно, зрело – вот критерии. Все остальное – метафизика, лирика и сопли.

– То есть, вы не держите обид на партнеров, которые лишили вас всего? Или почти всего, как вы определили?

– Обида – нелепое чувство, а партнеры – что ж… они переиграли меня. Так случается. Особенно, если одни играют, а другие сидят на трибуне. Не мудрено проиграть.

– А вы сидели на трибуне?

– Скорее, в ложе для особо почетных персон.

– Прекрасно, что вы не утратили самоиронии, Саваоф. Это не может не вызывать уважения.

– Спасибо на добром слове, Ева. Честное слово, мне приятно.

– Вы сказали «почти все». Что вы имели в виду?

– Ну вот опять! Не успел я порозоветь от похвалы, как вы вновь лезете мне под шкуру.

– Я всего лишь пытаюсь уточнить смысл этого выражения.

– Оставьте, прошу вас.

– Ну, хорошо, Саваоф. Так, что вы имели в виду, когда говорили о себе на трибуне? Вы – человек ответственный, и вдруг – на трибуне.

– Личная ответственность, такая, как моя, имеет наивную и глупую изнанку. Она убеждена, что все вокруг такие же, как ты. А раз так, – можно и нужно доверять. Вот я и доверился. Нащупывал новые направления, ездил по выставкам, беседовал с финансистами. А мои партнеры вели бизнес. Теперь они ведут его без меня. А я беседую с вами.

– Насколько я знаю, вы не предпринимали никаких шагов к спасению.

– Если вы о том, пытался ли я запугать их или, не дай бог, покарать, то правда. Мне стало смешно и противно. Я поставил точку под этим периодом своей жизни и перешел к другому.

– Вы были женаты…

– Жена ушла. Сын с ней. Что называется, no comments.

– И все же, Саваоф. «Почти все…» Я очень бы хотела услышать об этом.

– Нет, Ева. По крайней мере, не сейчас.

– Что ж, отступлюсь. А как же власть? Вам нечего добавить по этому поводу?

– Вот что я скажу: власть – удел слабых. Звучит парадоксально, но это – сущая правда. Человеку сильному, уверенному в себе, с богатым внутренним миром власть ни к чему. Что себе доказывать, если и без того в душе царит мир и покой. Другое дело, что подобные люди встречаются редко. Установить тождество между желаниями и собственной потенцией, получать удовольствие от этого тождества – талант великий. Он дан единицам. И мы, как правило, ничего о них не знаем.

– Интересная мысль.

– Отнюдь. Обычная и даже тривиальная. Я знал людей, которые, будучи по общим меркам середняками и неудачниками, считали себя счастливыми необыкновенно. И являлись ими в полной мере.

– Можете привести пример?

– Да сколько угодно! На протяжении многих лет я покупал мед у старика-пасечника. Пузан с висячими усами – эдакий персонаж Гоголя. Видели бы вы его глаза! Такой взгляд бывает у детей и святых. Я обратил внимание на него случайно. Заметил, как протирает он банки с медом. На него никто не смотрел, он делал это для себя. Брал в огромную ладонь, ласково зажимал толстыми пальцами, а затем осторожно, нежно, будто боялся поранить, протирал чистым рушником покатый стеклянный бок. Любовался работой, аккуратно ставил банку на прилавок. Безмятежно оглядывал проходящих людей. Я подошел к нему, завел разговор о пчелах. Он с охотой откликнулся, разговорился. Мы с трудом расстались. Позже я никак не мог отделаться от странного впечатления, будто кто-то окатил меня, голого, теплой водой, а затем осторожно завернул в махровое полотенце. Понимаете, о чем я?

– Думаю, да.

– Этот старик был совершенно счастлив. Но кто знал о нем? Повторюсь: мы не встретим среди публичных, известных, а тем более, облеченных властью людей безмятежных счастливцев. Их раздирает собственное «я», они всеми возможными способами норовят погасить бушующее внутри них пламя.

– Какие обстоятельства могли бы подвигнуть вас к власти?

– Вероятнее всего, никакие. Разве что полное отсутствие иных вариантов.

– Что бы вы испытывали при этом?

– Мне было бы невероятно тяжело.

– Депрессия?

– Вряд ли. Мой психотип не расположен к депрессиям. Хотя и у меня случаются минуты слабости и отчаяния. Жизнь представляется мешаниной из мерзости и пошлости.

– Мне говорили, что первые недели в одиночке вы часто плакали.

– Правда.

– Ответите почему?

– Не люблю вспоминать те дни, но отвечу. Одиночество и пустота. Вот слагаемые моего отчаяния.

– Разве это не одно и то же?

– Нет, конечно. Одиночество зачастую окрашено светлыми тонами. Все зависит от внутренней полноты. Разве не испытывали вы счастья от роскоши летнего неба, от капель теплого дождя, радуги, жестяного шелеста кленовой листвы? Одиночество в подобные мгновения – решающий фактор. Оно позволяет запечатлеть в памяти миг краткосрочного счастья, сохранить его навсегда, чтобы потом, когда вдруг станет на душе гадко, вспомнить и воскреснуть. Случайная фраза собеседника способна спугнуть этот миг, разрушить миниатюрную, крохотную радость. Одиночество – вот единственный шанс угадать божий замысел. Но союз одиночества с внутренней пустотой обладает смертельной силой. Угасает сама жизнь, замирает огонек, привнесенный свыше.

– Что помогло вам выжить?

– Я знал, что когда-нибудь увижу вас, Ева.

– Поясните.

– Помните, как в детстве, когда не представляешь, что будет, как будет, но не сомневаешься в том, что будет.

– Звучит странно. Вы не находите?

— Я знал, что не все кончено. Не может так случиться, чтобы это был конец. Что-то еще будет. Обязательно будет. И тут явились вы.

– В обыденной жизни про такие вещи говорят: вера.

– Мы-то с вами не из обыденной жизни. Поэтому я предпочитаю: знал. И я принялся ждать. Я овладел самой непосильной из наук: терпеть и ждать.

– Что вы будете чувствовать, если не подойдете? Вам придется вернуться в клетку.

– Отчаяние и боль. Однако я все равно стану ждать. Кроме того, мне думается, что я подойду.

– И тогда другие участники вернутся в свои клетки.

– На все воля Божья. Я буду бороться до последнего. Ваши слова о других не пробудят моей совести. Мне выпал шанс, я готов вцепиться в него зубами.

– Вы верите?

– Не знаю, что вы сейчас имеете в виду, но ответ мой: да.

Диалог седьмой.

– Слыхали вы когда-нибудь о ламедвовниках?

– Интересно, Ева, удивлю я вас, если скажу, что слыхал? Более того, выискивал о них все, что оказалось доступным.

– Не удивите, Саваоф.

– Как вы это делаете, Ева? Каким образом вылавливаете информацию обо мне? Каковы ваши возможности, если вы способны проникнуть в сокровенные уголки памяти другого человека?

– Сейчас это не важно, Саваоф. Более того, не важно в принципе. Важно другое: симметричность цели и способов ее достижения.

– Крепко сказано.

– У вас понабралась. Вы, кстати, тот редкий пример собеседника, устная речь которого звучит монолитным текстом.

– Надеюсь, это повышает мои шансы.

– Вернемся к вопросу.

– Согласен. Более всего опасаюсь сбиться на просительный тон: «Ну возьмите меня, Ева. Я лучший, я самый, я оправдаю, я смогу…», и так далее… Вы, вероятно, в курсе, как это бывает.

– Вернемся к вопросу.

– В древних текстах иудеи упоминают этих людей. Ламедвовники или ламедвавники… Существуют и другие прочтения. В канонические книги Торы рассказы о них не попали, но многие раввины считают их важнейшим элементом, даже столпом религии. Праведники. Их так называют сейчас. Тридцать шесть праведников, на которых стоит мир. Их число – неизменно. Когда кто-нибудь из них умирает, на смену приходит следующий. Они не знают, что избранны. Их жизнь тяжела. Они не ведают успеха. Их удел: брести по жизни, спотыкаясь о преграды и не имея облегчения. Когда они вдруг узнают правду о себе, жизнь их угасает. Очевидно потому, что невозможно дышать под гнетом мира на плечах. Очень романтичная и возвышенная история. Если она – правдива, то я не знаю более драматичной повести. Достаточно?

– Вполне. Почему вас заинтересовали эти люди?

– Даже вспомнить не возьмусь. Как-то случайно, вдруг набрел на упоминание о них. Может быть, кто-то рассказал, а, может, встретил в литературе. Не знаю.

– Как вам кажется, это миф или правда?

– Хочется думать, что правда. Есть в этой легенде нечто возвышенное, строгое, веское.

– Пробовали поставить себя на место ламедвовника?

– Не думаю, что жизнь их похожа на сказку.

– Вас она тоже не жаловала.

– Это не так. Понимаю, что подобная бравада в устах нераскаявшегося преступника звучит несколько фальшиво, но я правдив. Мне хватало времени, чтобы оценить прожитые годы. Я мысленно отслеживал их один за другим, словно полустертую хронику в просмотровом зале. Какие-то эпизоды я позабыл, и тогда на светлом пятне экрана мелькали обрывочные точки и шероховатые линии. Некоторые вспоминались до мельчайших подробностей: я удивлялся, каким образом память могла их сохранить. Удивительное дело: я столкнулся с тем, что лучше помнил годы отдаленные: студенчество, первые шаги в инженерном труде. Детали последних лет свободной жизни неожиданно смазались.
К чему я веду? Вот к чему: я не нашел в своей жизни дел, за которые мне было бы стыдно. Безусловно, я наделал множество глупостей. Даже невольных подлостей. Но, по большому счету, я не в претензии к себе. Хотелось бы, наверное, прожить лучше, но пусть все остается как есть. Я родился мужчиной, вел себя, как должно мужчине, и надеюсь достойно перейти в иной мир.

– Всем бы подобного оптимизма!

– Иронизируете? Что ж, ваша воля. Я так скажу: в глазах людей я – преступник. Бог будет меня судить, как посчитает нужным и, вероятнее всего, сурово. Но пред собой я – чист. Такой удивительный парадокс.

– Страшно убивать людей?

– Страшно.

– Вы сомневались перед тем, как всадить в них автоматную очередь?

– Нет.

– Вы им что-то сказали перед тем?…

– Я дал им время помолиться.

– Они воспользовались вашим великодушием?

– Нет. Они потратили последние мгновения жизни на ругань и проклятия. Впрочем, один из них плакал.

– Его было жаль?

– Говорят, после оглашения Нюрнбергского приговора некоторые фашистские бонзы плакали, как дети. Вам их жаль?

– Они убивали беззащитных и заслуживали смерти.

– Эти делали то же.

– Об этом ничего не известно. Вы молчали на суде.

– Я и сейчас буду молчать.

– Так же упорно, как и в случае с «почти все…»?

– Вы напоминаете боксера-профессионала, заметившего, что у противника рассечена бровь.

– Чем же?

– Вы с таким же упорством добиваетесь своего, как упомянутый мною боксер раз за разом пытается вновь попасть в разбитое место.

– Разве это дозволяется правилами?

– Конечно. Впрочем, вам это известно не хуже моего. Вы из той же лиги.

Диалог восьмой.

– Поздравляю, Саваоф.

– С чем же, Ева?

– Разве вы не знаете? Сегодня день вашего рождения.

– Чудесно. Я о нем некстати позабыл, но, к счастью, есть вы. Мой прелестный ангел-хранитель.

– Неужто вы способны забыть о таком дне?

– В последнее время у меня начало складываться впечатление, что наши отношения пошли на лад. Однако, я ошибался.

– Почему? Я сказала что-то не так?

– Ваши ужимки становятся несносными. Вам отлично известно, что в моей комнате нет часов, календаря, а также любого другого прибора, способного отмечать ход времени. Я даже не знаю, день за стеной или ночь. Я догадываюсь, что пытка безвременьем входит в вашу программу, но, по-моему, вы слишком усердствуете. Я не испытываю внутреннего раздрая из-за того, что не знаю который час.

– Так ли это? Вы говорите правду?

– Будь вы неладны со своей правдой! Ощущение затерянности во временной реке доводит меня до бешенства!

– Что же вы не попросили часы и календарь?

– Потому что вы ждали этого.

– Гордыня, Саваоф.

– Она, проклятая.

– Крепкий вы орешек.

– Трухлявый давно бы перемололи и выплюнули. И кстати, сегодня действительно день моего рождения?

– Нет.

– Так я и знал. Очень жаль. А вдруг мне положен торт со свечами? Теперь-то ясно, что надежд никаких.

– Почему вас мучает невозможность отслеживать время? Что вы чувствуете, находясь в неведении?

– Я уже ответил: потерянность. Где-то рядом идет жизнь. Течет размеренным потоком время, а я вне того и другого. Словно гранитный утес над рекой, что веками наблюдает, как воды огибают его и теряются в излучине. Проходят годы и годы, река то мельчает, то набухает половодьем, а он, неизменный и мрачный, взирает на чужое движение. Так и я. Доступно излагаю?

– Вполне. Ваша речь полна образов. Вы умеете кратко и емко передать эмоцию и смысл. Почему вы не пишите? Вам не нравится бумага?

– Разрази вас гром с этой бумагой! Что вы донимаете меня однообразными намеками? Даете понять, что и это вам известно?

– О чем вы? Я не понимаю.

– Вам бы в покер играть, Ева. Большие деньги могли бы заколачивать.

– Вы думаете, я блефую?

– К сожалению, не думаю. Вы не блефуете. Что вы хотели бы услышать?

– Почему вы писали под псевдонимом? Что это? Скромность, страх или та же гордыня?

– Да при чем здесь гордыня? Неуверенность. Поначалу неуверенность. А потом, как говорится, коней на переправе…

– Вы радовались успеху?

– Еще бы! Я с детства мечтал писать, и вдруг: книга в моих руках, ее читают люди, она нравится. Чего еще желать?

– Вас не раздражало, что слава досталась несуществующему персонажу? Ведь это вы, а люди восхищаются имяреком. Что вы чувствовали?

– Только радость. Без признаков грусти. Впоследствии я благословлял себя за то, что сумел сохранить свою тайну в неприкосновенности. Представляете, известный писатель N… на скамье подсудимых за тройное убийство! Позор, позор! Но как вы раскопали? Как узнали про плотную бумагу с синим отливом? Как вычислили гелевую ручку с фиолетовым наполнителем? Я не могу понять! Как вы это проделываете?

– Все вещественно, все оставляет след. Он не всегда заметен, но всегда есть. Остается лишь услышать его.

– Странные вещи вы говорите, Ева.

– Не более странные, чем те, о которых вы писали в своих книгах.

– Тут вы правы. Я наслаждался тайной. Я поверял бумаге самые сокровенные мысли. Озарения, догадки, вдохновенные выдумки. Меня ничто не ограничивало.
Ни один человек не смог бы идентифицировать мое авторство, потому что нигде и никогда я не произносил своих мыслей вслух. Несколько раз знакомые в моем присутствии обсуждали очередную повесть. Восхищались стилем и глубиной, критиковали, негодовали. Я безучастно слушал, улыбался. Мое равнодушие охлаждало пыл спорщиков. Они иронично переглядывались: о чем с ним говорить, и переводили разговор на погоду, футбол и виды на урожай. Счастье переполняло меня. Но все же, Ева, как вы узнали?

– След, Саваоф. Всегда есть след.

– Не хотите говорить. Что ж, воля ваша.

– Я читала все ваши книги.

– Вот как? Вами двигал професссиональный интерес?

– Представьте, нет. Вам любопытно мое мнение?

– Вы знаете, в последнее время почитатели не слишком донимают меня. «Так проходит земная слава». Поэтому ваша критика, дорогая Ева, вряд ли мне наскучит.

– Не хочу касаться стиля, языка, сюжетов и морали.

– Что же остается?

– Остаются мысли и способ их изложения.

– Забавный подход.

– Вы обладаете странной способностью обволакивать простую, очевидную, на уровне аксиомы, истину таким энергетическим зарядом, что, проникая в нутро читателя, она разрывается в самом сердце. Ваши коллеги, предшественники и современники, зачастую и глубже и объемнее, но почему-то ваши строки поражают внезапностью озарения.

– Ох, как сказано! Я прощаю вам все, Ева. Жаль, я не могу обнять вас. Я целовал бы ваши волосы и плакал.

– Это невозможно.

– Я знаю. Не обращайте внимания. Считайте мои слова случайными. Вычеркните их из протокола. Я все еще кандидат. Но кандидат, который никогда не опустится до челобитника.

– Я вновь спрошу : вы не жалеете о содеянном? Ведь вы поставили крест на своей жизни. Ради чего?

– Я хотел оставаться человеком.

– И это все?

– Да.

– Что ж, я вынуждена вернуться в те времена, когда партнеры предали вас. Что вы имели в виду, когда сказали: «Я потерял все. Или почти все». Что вам оставили? Я не отстану. Вам придется смириться с этим.

– Вы безусловно заставите меня говорить. Но не сейчас, не сегодня.

– Не сегодня? Но что для вас «сегодня»? Может быть сейчас завтра или все еще вчера? Вы – вне времени, Саваоф. Зачем вы цепляетесь за понятия, которые в ваших обстоятельствах утратили смысл?

– Хотите, я сейчас сниму с себя замечательный домашний костюм, которым вы заменили тюремные тряпки, стащу трусы и останусь голым? И вам придется любоваться видом моего немолодого волосатого тела.

– О чем вы?

– О понятиях. Мои обстоятельства таковы, что если я прекращу бессмысленное цепляние за них, то превращусь в животное. А этого мне бы хотелось менее всего. Я – мужчина и останусь им, что бы вы ни придумали.

– Ладно, Саваоф, я ненадолго отступлю. Имейте в виду, это временное отступление. Уловка. Я заманиваю вас.

– Валяйте. О чем поговорим?

– Выбирайте сами.

– Вы никогда не испытывали странного чувства, что кто-то незамеченный снимает вашу жизнь на пленку? Ходит за вами повсюду и тихонько жужжит своей камерой.

– Пожалуй, нет.

– А я иногда ловлю себя на этом ощущении.

– Это не мудрено. За вами следят, я предупредила об этом в первую встречу.

– Я не о моей теперешней жизни. Что о ней скажешь? Я испытывал это раньше.

– Расскажите подробнее.

– Впервые я почувствовал это на похоронах отца. Мать рыдала, плакали его друзья и сослуживцы, даже некоторые мои одноклассники. Я не плакал. Мать потом упрекала меня в бесчувствии, тупости, равнодушии. Ей было важно, чтобы люди увидели мое горе. Я не мог ей объяснить, что не хотел попасть на пленку с заплаканными глазами. Я должен был демонстрировать твердость и сдержанность.

– Вот как. Странная история.

– Впоследствии я много раз испытывал подобное чувство. Меня избивали дворовые хулиганы, а я молча отбивался. Не звал на помощь, не плакал. Девушка мерзла на свидании, и я, не колеблясь, отдавал ей свой пиджак и сдерживал зубную дрожь. «Нельзя,- твердил я себе,- терпи, тебя снимают». Глупо, не правда ли?

– Даже не знаю, что ответить. Мы обсудим ваши слова.

– Что с вами? Я озадачил вас. Неужто? Кажется, вы даже покраснели. Румянец вам к лицу. Жаль, что я не встретил вас раньше. Уверен, я добился бы успеха!

– Вы уже говорили об этом.

– Помню. Я резвюсь. Или резвлюсь. Не знаю, как правильно. Я атаковал бы вас методично и настойчиво, по законам классической осады. Думаю, крепость простояла бы с месяц.В крайнем случае, полтора… А потом… Белый флаг, слезы на ресницах, учащенное дыхание, благодарный шепот… Прелесть, прелесть! Ваш муж долго ухаживал за вами? Расскажите.

– Он не был мне мужем. Я просто любила его.

– Почему? У него была другая семья?

– Нет. Были обстоятельства, которые не позволили нам создать семью.

– Какие же?

– Я не могу сказать вам правду, поэтому отмолчусь. Но обстоятельства были выше нас.

– Весьма печально.

– Не спорю.

– Вы любите его и сейчас?

– Я просто помню о нем.

– Не буду донимать вас бестактными вопросами.

– Спасибо, Саваоф, думаю, на сегодня мы закончили.

Диалог девятый.

– Сегодня самый счастливый день за последние годы. И я обязан за него вам, Ева. Жаль, что у меня нет возможности подарить вам цветы. Любите вы цветы?

– Не всякие.

– Еще бы. Я думаю, вам подошли бы хризантемы. Знаете, такие пышные, с длинными тонкими сиреневыми лепестками. Божественный запах. Резные листья, если их потереть пальцами, начинают издавать тончайший аромат. Высокие стебли в широкой вазе мозеровского стекла с обязательным золотым бордюром. Понимаете, о чем я?

– Я тронута. Ваш букет – мечта любой женщины. Но чем я обязана?

– Часы, Ева, часы! Не делайте вид, что не замечаете их. Последний наш разговор вышел грустным. Чем-то я задел вас. И вдруг – на моем столе часы. Настоящие швейцарские часы, с вечным календарем, турбийоном. Они стоят целое состояние. Что произошло? Хотите прокомментировать?

– Часы – награда финалисту.

– Но не победителю…

– Пока только финалисту…

– Но финал состоится?

– Конечно. Я буду болеть за вас.

– Фу… Вы на секунду остановили мое сердце. Я уж было испугался, что финал состоялся. И часы – мой поощрительный приз.

– Вся борьба впереди, Саваоф.

– Я готов к ней! Что обсудим сегодня? Видите, уверенность бьет во мне через край. Я заряжен и полон сил. Мне известен день и час, я хронометрирую свою победу!

– Удачи, Саваоф.

– Спасибо. Ох, как она может пригодиться мне, эта удача!

– Что оставили вам партнеры?

– У меня есть друг… Впрочем, я вложил в эту фразу изрядную долю самонадеянности. Скажем так, у меня был друг. Персонаж сложный, что называется, весь в себе. Когда меня просили охарактеризовать его, я обычно отвечал так: представьте себе человека, который сидит в ногах покойника и методично, монотонно, с упорством форели, идущей на нерест, повторяет одно и то же: «Встань, встань, встань…» И покойник встает. Это отчасти и о вас, дорогая Ева.

– Не жалобите меня, Саваоф. Вы совершенно не похожи на покойника.

– Пожалуй.

– Мне повторить вопрос?

– Не стоит, я отлично слышал его.
За несколько лет до краха мне сделали странное предложение о покупке огромного куска земли в степной местности. Цена была невысока, но земля…Украинцы говорят: «и нэсты важко, и кынуты тяжко». Не то ни се. Ну к чему она мне?… И все же, я задумался. Мой водитель – в те времена у меня был водитель – заметил мое состояние. Обычно молчаливый, нелюдимый, он вдруг спросил, о чем печалюсь. Не знаю почему, я рассказал. Он неожиданно остановил автомобиль, заглушил двигатель и обернулся ко мне. Мне не забыть выражения страсти, мольбы и затаенной надежды, которые вдруг сверкнули в его темных глазах.
«Купи, – выпалил он. – Купи, не пожалеешь! Отдашь ее мне, братом твоим стану».
«Что же ты будешь там делать?» – ошеломленно спросил я.
«Коней разведу, настоящих ахалтекинов. Ты таких не видел. Все завидовать станут. Купи!»
Звали его Галим, я послушал его.
Он был аварец. В те времена кавказцев без разбору звали чеченами. Мало кто различал чеченцев, кабардинцев или осетин. Но я знал, что Галим – аварец. Я поверил ему. Вот и вся история.

– Похоже, не вся.

– В то утро, когда я лишился всего, я вспомнил про землю, которую купил для Галима. Мысленно посмеиваясь над собой, я, уже один, без водителя, сел в машину и направился к нему. Я с трудом разыскал ферму. Меня не ждали. На шум двигателя вышел Галим. В руках его был карабин.
«Примешь, Галим? – спросил я. – Похоже, ты – моя последняя надежда!»
Он надел карабин на плечо и обнял меня.
«Входи, брат. Это твой дом».

– Что вы испытывали, живя на ферме?

– Невероятное, ни с чем не сравнимое счастье. Знаете, Ева, счастье похоже на лекарство. Или яд. Ни то, ни другое нельзя употреблять в больших дозах, иначе они убьют тебя. А ничтожные, гомеопатические порции счастья – целительны. В те дни я позабыл об осторожности. Я глотал вольный ветер, ковыль под ногами, пение жаворонков в небе пивными бокалами. Жена Галима жарила на мангале молодую баранину, я набрасывался на нее, будто жаждущий пустынник на ледяную родниковую воду. Мы с Галимом объезжали владения, он с затаенным торжеством показывал стада овец и коз. Даже верблюды молчаливо косились в нашу сторону надменным взором. Пастухи приветствовали нас с почтением и достоинством.
«Кто эти люди? – удивлялся я. – Откуда они? Какова природа их сдержанной мужественности?»
«Земляки», – отвечал Галим.
Меня угощали соленой твердой брынзой, и я удивлялся тому, что раньше не ел ее. Я запивал ее вином, заедал пресной лепешкой, и ничего вкуснее в моей жизни не было.
«Но где же кони? – не выдержал я на второй неделе счастья. – Я хочу видеть их».
Галим хитро улыбнулся.
«Завтра, брат. Ты увидишь их завтра».
Можно я прервусь, Ева? Сменим на время тему.

– Что бы вы хотели обсудить, Саваоф?

– Что для вас любовь?

– Разве можно обозначить любовь словами?

– И все же попробуйте. Я хочу слушать вас.

– Думаю, с чего начать… Любовь… Пожалуй, это спокойное, без ненужного треска и порывов пламя, после которого остается один лишь пепел.

– Яркий образ. Думаю, что соглашусь с вами. Любовь рождается из страсти, но не есть страсть. Каков ее срок?

– Он зависит от запаса просушенных поленьев, способных неспешно отдать все тепло, накопившееся в них природой.

– Кто-то должен их подкладывать в огонь, эти поленья…

– Оба. Иначе один устанет, огонь затухнет.

– Поленья – что они?

– Общие радости и печали, лунные ночи на море, прогулки в парке, обсуждаемые книги и фильмы, приглашение на танец, запеченная рыба на ужин, бокал вина, чистая скатерть на столе. Надо лишь не лениться их подкладывать в огонь. Жар огня с лихвой перекроет усилия.

– Отлично сказано. Не пробовали писать?

– Сказать правду?

– Какой смысл в том, что соврете?

– Пробовала.

– Почему прекратили?

– Мне попались повести некоего N… И я поняла, что довольно нелепых попыток.

– Вы шутите?

– Нисколько.

– Я – причина вашего молчания?

– Не вы. Ваши книги.

– Есть разница?

– Существенная.

– Поясните.

– Я беседую с вами и мне хочется сесть за стол. После ваших книг желание испаряется.

– Бог знает, что вы говорит! Вы всерьез расстроили меня. Разве может чье-то творчество стать на пути собственного? Разве остановилась музыка после Бизе и Равеля? Не появились новые романы после Толстого и Маркеса?

– Кому интересен химик, открывший закон периодичности спустя неделю за Менделеевым?

– Я писал книги, а не учебники!

– Для других это — книги, а для меня – крах. Ваши мысли, оценки, версии оказались настолько близки моим собственным, что я была ошарашена. Я не знала, что и думать. Вы опередили меня. Я повторяла вас, но вы уже были. Забег достался вам. Кому интересен второй?

– Самому второму!

– Ни в коем случае. Это – грустная иллюзия, от которой мне удалось избавиться.

– Вы ранили меня.

– Что ж, считайте эту рану ответом на ту, смертельную, что нанесли мне, как литератору.

– И вы согласились работать со мной?

– С огромным интересом.

– Вы искренни?

– Абсолютно. Верьте мне. Вы – тот, на кого я поставила.

– Что ж, я буду стараться не подвести. Но как же все перепуталось! Как переплелось! Не находите?

– К сожалению или счастью, Саваоф, вы правы: все переплелось.

– Что ж, перекура у меня не вышло. Следует признать это. Вы обескуражили меня. Хотите, я продолжу?

– Я вся – внимание.

– Мы выехали ранним утром. Бывали в таврийских степях?

– Вряд ли.

– О них много сказано. И все же сказано недостаточно. Сейчас я не стану утомлять вас описаниями. Самые скупые мазки: сонное июньское утро, дрожание воздуха в ковыле , жужжание пчел, запах сыроватой после ночи земли, мягкое, еще прохладное солнце, оторвавшееся от плоского окоема. В степи узнаешь, что есть простор. Взгляд скользит по округе, и ничто не мешает ему. Воля. Боже мой, как бы я хотел увидеть и услышать все это вновь! Впрочем, забудьте. Последняя фраза – лишняя. Помните, как в детстве: не считается.
Галим молча управлял машиной, я дремал. Не знаю, сколько времени продолжалось наше неспешное движение по нескончаемой степи.
Я проснулся оттого, что автомобиль стоял. Молчал двигатель. Я открыл глаза. Весь мир, до горизонта, до самого солнца, уже яркого, оранжево-красного, заливало море. Оно лениво наползало на песчаные, все в островках сухих трав, берега и, вздыхая, возвращалось в ярко-синюю живую бездну. Редкие слабые волны вспенивались короткими отрывками пены. Дул ровный ветер. Пахло солью, йодом и чем-то неизвестным, но таким близким и родным, что хотелось почему-то плакать.
Я услышал тихое отдаленное ржанье и обернулся.
С покатого склона безбрежной степи, обеззвученный расстоянием, вырастая в размерах и деталях, несся табун ахалтекинцев. Я видел быстрые, стройные тела, тонкие ноги в клубах пыли, огненные глаза и вытянутые по ветру хвосты и гривы. Я – не лошадник. К великому сожалению, мало понимаю в породе и стати. Не владею терминологией, не знаю, что такое бабка и где заканчивается круп. Но то, что я видел, не нуждалось в оценке. Это было само совершенство, и я вдруг почувствовал, как слезы стекают по моим щекам. Что-то содрогнулось в душе. Я понял, что жив, что хочу жить, очень хочу жить! Так хочу, что даже не жалко ради этого умереть!
Я видел Галима. Он стоял на холме в нескольких сотнях метров от меня и дивился на табун. Он стоял недвижимо, но мне казалось, хоть рассмотреть это из-за расстояния было невозможно, что он тоже плачет. Знаете, что должно произойти, чтобы вызвать слезы у аварца? И я не знаю. Моя фантазия не работает. Вернее сказать, тогда не работала. Теперь я знаю об этом все.
Вел табун гнедой жеребец. Я различал его на фоне живой массы так же ясно, как сейчас вижу вас. Легкий бег, озорные глаза. Задор, и вызов, и ликование . Ход его поражал плавностью и безупречностью каждого движения. Он, не прилагая к тому видимых усилий, словно перетекал из одной точки степи в другую. Во всем звучала порода. Чистая, незамутненная кровь, переданная поколениями и поколениями благородных предков. Галим уже бежал ему навстречу. Я видел, как обхватил он шею скакуна, как приник к нему косматой головой. Жеребец принял ласку и терпеливо ожидал ее конца, коротко перебирая ногами сухую, горячую под солнцем пыль.
Я подошел. Жеребец тихо заржал. Галим отпрянул от него, искоса взглянул на меня, спрятал глаза.
«Его зовут Караим. Что скажешь, брат?» – спросил он чуть осипшим голосом.
«А что тут можно сказать? – ответил я. – Увидишь чудо – помолчи. Постарайся запомнить его все, целиком».

– Я словно увидела эту картину, Саваоф. Вы рассказываете об этом с таким надрывом, что мне самой хочется плакать.

– Еще наплачетесь. К сожалению, это не вся история.
Слухи о моем падении доползли до здешних мест. Те, кто еще недавно заглядывал в глаза, нагло ухмылялся при моем появлении. К сожалению, мы не изжили в себе рабское прошлое. А рабство – это не просто нежелание, неумение трудиться. Не только патологическая потребность гадить вокруг себя, но еще и непременное, всепобеждающее злорадство по отношению к тем, кто еще недавно был выше, был хозяином. Рабская душонка – жуткая и неизлечимая болезнь. Ей претит сочувствие, великодушие. Она сочится злобой и завистью. А зависть, как известно, не знает пощады. Великий Олеша понимал это лучше всех. Спросите у людей – не мельчите, ищите среди интеллектуалов – о лучшем произведении Юрия Карловича, и вам ответят: «Три толстяка». Знаете почему? Страшно. Само название «Зависть» – приговор. А кто добровольно осудит себя?
Юродивый алкоголик с Польской улицы с безумными глазами потерявшегося ангела.
В общем, нас начали теребить. Поначалу робко, затем все более нагло. Являлись местные чиновники и, мерзко ухмыляясь, требовали мзду. «В районе плохо, бедно, люди нуждаются, а вы тут с жиру беситесь».
Объявились соседи-фермеры с жалобами на потравленный урожай. Они щипали и кололи нас, эти подонки. Не давали ни минуты передышки. Нас таскали в суды, изводили копеечными по своей сути, но раздутыми до небес претензиями и жалобами.
Поначалу мы посмеивались. Затем стало не смешно. Свора объединилась. Мы с трудом отражали дружные атаки.
Как я ненавидел их, какими ругательствами поливал их гнилые головы!
Галим сносил унижения молча. Только втягивал голову в плечи, отчего становился вдруг широким в кости, тяжелым, замедленным в движении. Глаза его недобро сверкали. Он отпустил бороду. Щеки покрылись пегой густой порослью. Я видел, как он перебирал оружие, чистил его. В эти минуты лицо делалось мрачным и неподвижным, будто маска смерти.
Я понимал, что конфликт неизбежен, но не мог предположить его масштабов.

Как-то утром в дверь ввалился человек. Я узнал в нем нашего главного коневода. Он не мог говорить. Одежда была изодрана в лохмотья. Лицо – в крови. Пальцы судорожно сжимали винтовку. Патронов не было. Из ствола разило порохом.
Мы молча собрались, Галим отнес в машину все оружие, что было в доме. Выехали.
Я не в силах описать, что нам открылось. И не буду. Вы не заставите меня. Только одно: Караим, с разодранным автоматной очередью животом, из которого вывалились внутренности. Тощая собака, вся в крови, обезумевшая от обилия пищи, косилась в нашу сторону жутким взглядом, и терзала еще живую плоть.
Мы отогнали ее и заглянули в глаза скакуна. Он плакал. Слезы стекали по скуле и падали в сухую землю. Я взглянул на Галима. Он поднял карабин и выстрелил.

Все было кончено. Галим опустил палец в лужу теплой крови и нарисовал на наших лбах быстро темнеющие кресты.
Мы вернулись домой и принялись за поиски.
Мы ни о чем не говорили, ни о чем не спорили. Просто методично и не торопясь шли по следу.

Они попрятались по щелям, те, кто сделал это. Они испугались содеянного. Нам оставалось выжидать. Через месяц они начали успокаиваться. До нас доходили слухи, что их поодиночке и вместе видели в районе. Они сторонились укромных мест, держались людей. Страх оберегал их. Однако прошло еще время, наше молчание убаюкало их. «Похоже, пронесло», – наверное, думали они. Что ж, они ошибались.

И вот однажды вечером мне позвонили. Незнакомый голос сообщил, что все трое находятся неподалеку от нас, в степи, в гостях у знакомого фермера. Там зарезали свинью, теперь пировали.

Дальше известно. Мы ждали их двое суток и дождались. Отвезли в степь, где пролилась кровь табуна. Они не сопротивлялись. Раб не способен к сопротивлению. А если способен – он не раб. Они кричали и молили о пощаде. Галим ударил одного из них прикладом по лбу, и все затихло.

Ярким днем мы расстреляли их. Выпустили в брюхо по трети автоматного рожка. Калашников – хороший автомат. Он одинаково годится для убийства ни в чем не винных скакунов и человеческой падали. Не знаю, как его создатель спит по ночам. Но тогда я был благодарен ему.

Они долго мучились и хрипели. Мы не добивали их, как добили Караима. Велика честь. И давешнюю собаку не стали отгонять. Пусть поест вволю.

Галим засобирался домой, в горы. Он не спрашивал, еду ли я с ним. Для него этого вопроса не существовало: без меня, своего брата, он не мыслил ни одного дня.

Я отказался. Не буду пересказывать наш разговор. Итог такой: он уехал, я остался. О его участии в казни догадывались, но доказать ничего не могли. Галим в горах, и я не завидую тем, кто попробует отыскать его. Я – здесь. Беседую с вами, дорогая Ева.

Ну что, вас уже тошнит от меня? Вы довольны моей исповедью?

– Кто сообщил вам о местонахождении троицы?

– Эта загадка не дает мне покоя по сей день. Номер был засекречен, голос, как я уже сказал, – незнаком.

– Кто-то сочувствовал вам.

– Я благодарен ему за это.

– Что ж, Саваоф, предлагаю прерваться.

– Принимается.

– Хотите что-нибудь попросить?

– Что, например?

– Например, книгу.

– Господи, Ева, неужто правда?

– Чего ради мне шутить? Что бы вы хотели ?

– Чехова.

– Что именно?

– Я схитрю. Сборник сочинений в одном томе. Было такое издание. Толстенная книженция, на обложке дама с собачкой. Очень, кстати, похожая на вас. Я о даме.

– Попробую.

– Я уверен, что у вас получится.

Диалог десятый.

– Доброе утро, Ева.

– Здравствуйте, Саваоф. Как вы спали?

– Если вы хотите знать, сплю ли я по ночам после убийства, то да, сплю. А как вы?

– Ваша история задела меня за живое. Почему вы не пробовали оправдаться? Что вам мешало?

– У меня нет оправданий. Я – убийца. Каковы бы ни были мотивы, я – преступник. А преступник, как известно, должен сидеть в тюрьме.

– Вы могли бы сократить срок. Все-таки, пожизненное заключение – штука безнадежная.

– Тогда я не видел в этом смысла.

– А сейчас?

– Пожалуй, поборолся бы. Ко всему приходишь.

– Что Чехов? Порадовал вас? И почему все же Чехов? Мы знаем вас, как ценителя Экзюпери, Беллоу, Паустовского, Набокова.

– Порадовал, и порадовал очень. Я не знаю другого автора, который мог бы так точно передать душевное состояние героя. Он по-хорошему скуп на слова. Каждое знает свое место. При этом он блестяще находчив. Некоторые его фразы повергают в восхищение.

– Что вы знаете о добыче соли?

– Только то, что вы неверно делаете ударение в слове «добыча». Говорить надо «добыча». С ударением на «о».

– Вы уверены?

– Не совсем, но в бытность бизнесменом я слышал, как произносили это слово специалисты. Впрочем, допускаю, что это был профессиональный сленг.

– Ответите?

– О соли, я знаю то же, что и все. Когда-то ее выпаривали из морской воды, потом научились добывать из-под земли, в шахтах. Говорят, в них полезный воздух. Особенно для астматиков и туберкулезников. А зачем нам соль, Ева? Что за новые ребусы?

– Мы хотим знать о вас побольше.

– Боюсь, что все не так просто.

– В одной из бесед вы упомянули о парадоксе бурного развития христианства. Хотите поговорить об этом?

– Что ж, тема заманчивая. Хотя и весьма скользкая. Однако, я все думаю о соли. Куда бы мне ее приспособить? Пока, вроде бы, некуда. Что скажете? Намекнете?

– Итак, христианство, Саваоф.

– Повинуюсь. Вы все равно настоите на своем. Чтобы понять парадокс или, если хотите, феномен распространения христианства, предлагаю выстроить современную модель тех событий. Не возражаете?

– Не возражаю.

– Что ж, попробуем. Давайте представим себе, что где-то в глубинке Европы зародилась альтернативная церковь. Она выдвигает постулаты, понятные и близкие людям. Например, аскетизм, уничтожение идолов, отрицание загробной жизни. Любой из этих тезисов колеблет основы существующей религии. Поэтому сторонники нового учения – сектанты и изгои. Их немного, буквально несколько десятков, но они образованны, умны и состоятельны. Их родной язык – скажем, португальский, – не слишком популярен в Европе. Существует, правда, Бразилия и страны Африки, но мы пока что рассматриваем Европу.

Подытоживаем: место действия – Европа. Апологеты новой церкви интегрированы в современное общество. Язык общения малоиспользуем, но все — же известный. И главное: постулаты нового учения разумны и возвышены. Дополнительные условия: средства коммуникации достигли таких высот, что расстояния утратили смысл. Задача, которую мы поставим нашим героическим португальцам, достаточно проста: за три-четыре сотни лет добиться признания учения в пределах континента.

Что скажете, Ева? Порадуют нас успешным результатом борцы за новую идею? Даже такую простую, как отказ церкви от драгоценных украшений и предметов роскоши. Согласитесь, простая мысль, тем паче, что первые христиане обходились без парчи и серебра.

– Сомневаюсь, Саваоф.

– Вот и я сомневаюсь. Вернее, не сомневаюсь в тихом, никому не заметном крахе начинания. Вспомните картину Брейгеля Мужицкого «Падение Икара». Персонажи заняты мирным трудом. Люди живут повседневными заботами. Идиллия. А в самом уголке картины торчат тоненькие ножки славного покорителя Солнца, который только что хлюпнулся в морскую пучину. Он предпринял безумную и дерзкую вылазку, он так мечтал приравнять человека к Богу, но воск расплавился, и он упал. И никто, понимаете, никто не заметил ни самой попытки, ни ее провала! Кому он нужен, глупый никчемный Икар? Так же будет и с португальцами. Мне заранее жаль их, благородных искателей истины. Вы скажете – идея не тянет на вселенский масштаб? Может быть. Но разве тянула на тот же масштаб идея любви и терпимости? Особенно, если учитывать времена и нравы. Однако, я вернусь к модели. Итак, португальцы потерпели крах. У них было все: идея, деньги, образование, средства коммуникации, более-менее понятный язык общение, уважаемая в Европе культура. И – неудача.
Теперь вернемся к христианству. Место действия – глухой закуток римской империи. Территория размером с футбольное поле, зажатая могучими враждебными государствами. Язык – непонятен и смехотворен для постороннего. Одно только чтение справа налево вызывает улыбку. И какие-то еще закорючки вместо букв. Денег нет. Лидера нет, ибо распят на кресте. Соратники, правда, есть. Двенадцать человек. Почти все безграмотные и ограниченные люди. Средств коммуникации нет никаких. Разве что верблюды. Согласитесь, неторопливый гонец для важнейших новостей. Евреи – вечные изгои, которых преследовали уже в те времена. По разным причинам, но преследовали. И главное: постулаты веры необычны, тяжелы для восприятия, обряды неудобны в нормальной жизни. Одни посты чего стоят. Отягощающий фактор: господствующая многовековая религия, веселая и жизнерадостная, активно преследует глупую секту, отправляя особо упорствующих на арены Колизея и других стадионов. Заметим, не в качестве зрителя. И что же? Затейливая секта умерла? Апологеты религии почили в бозе? Ничуть не бывало. Спустя триста пятьдесят лет новая религия стала главенствующей и уже сама преследовала сектантов.

– Что ж, Саваоф, в очередной раз удивляюсь вашему умению донести мысль до слушателя. Но каков будет вывод? Где мораль сей притчи?

– Мораль проста. Так же, как и в случае с Искандером, акция подобного масштаба людям не посильна. И, кстати, Искандер бывал в Иудее. Он не стал разрушать Храм, евреи по сию пору называют своих детей его именем. Александр – почитаемый иудаизмом персонаж. Иудаизм – основа христианства. Не кажется ли вам, что обе истории замыслены и исполнены тем, Кто Все Может? Зачем-то нужен был поход Александра. Не зря через три сотни лет в тех местах возникла новая вера. Все переплетено, все запутано в огромный моток шерсти. Но если потянуть за кончик и проявить терпение при распутывании узелков, то выяснится: нить одна, у нее есть начало и есть конец.

– Вы сказали «конец». Что вы имеете в виду?

– Конец истории, конец времен.

– Конец времен? Звучит хотя и зловеще, но торжественно.

– Мне слышится в этих словах музыка смерти. Трубный глас, возвещающий о тщете усилий и времени подведения итогов.

– Расскажите об этом, Саваоф.

– Я мало знаю. Это всего лишь догадки. Поделюсь теми крохами, что мне кажутся разумными. Древние евреи упоминали о конце времен во многих источниках. Кажется, этот термин обозначает конец солнечного цикла. Чуть более двух тысяч лет в земном исчислении. Что-то происходит громадное и неизбежное. Солнце переходит в новый цикл, новую эпоху. А человечество, похоже, начинает свой путь заново.

– Все гибнут?

– Не знаю. Может быть. Впрочем, не уверен, ведь в последний раз эти события происходили как раз в начале новой эры, во времена Иисуса. И, как видите, мы выжили.

– Благодаря Иисусу?

– Все может быть. По крайней мере, мне бы очень хотелось, чтобы среди нас нашелся новый Иисус. Ведь прошло две тысячи лет.

– Что вы хотите сказать?

– Мы живем в конце времен, любезная моя Ева. Или на краю времен, если вам так нравится больше.

– Мы все умрем?

– Только в том случае, если не найдется среди нас человека с незамутненными глазами и душой, очищенной от зла. Будем же оптимистами и постараемся поверить, что кто-то спасет нас.

Диалог одиннадцатый

– Вы отлично выглядите, Саваоф.

– Еще бы. Чехов излечивает любые раны.

– Раньше я думала, что наоборот бередит.

– Все зависит от того, что называть раной.

– Или лечением.

– Вам не откажешь в чувстве юмора. Я могу сделать вам комплимент?

– Попробуйте.

– За время нашего знакомства вы как будто расцвели. Я не могу сказать, что красота стала совершеннее, но в вашем облике проявилось душевное умиротворение. Такое состояние свойственно мадоннам Возрождения.

– Спасибо, Саваоф. Я хочу вернуться к соли.

– Видите, Ева, я был прав: в прошлый раз вы не зря заговорили о ней. Собственно, о чем это я? За время нашего знакомства вы не оговорились ни разу. Даже спонтанные реплики и вопросы на поверку оказывались полными смысла и подтекста. Я слушаю вас.

– Мне придется прочитать вам краткий курс геологии.

– Валяйте.

– Вы были правы: в древности, а в некоторых местах и поныне, соль добывают способом выпаривания морской воды. Затем геологи обнаружили подземные соляные пласты. Их происхождение до конца неизвестно. Считается, что они образовались в результате пересыхания морей. Зачастую пласты каменной соли (таково ее научное наименование) простираются на многие километры вглубь и в ширину. Вслед за ними двигаются шахтеры. В результате глубоко под землей образовались гигантские муравейники со своими потайными ходами, огромными залами и гротами. Они очень красивы, эти подземные соляные дворцы. К сожалению, они недоступны солнечным лучам, но даже электрическое освещение превращает их в сказку. Вам интересно?

– Я слушаю вас с удовольствием. Вы так складно рассказываете.

– Мне слышится сарказм в ответе.

– Напротив, я серьезен, как никогда. Ведь, насколько я понимаю, у нас начинается нешуточный разговор.

– Иногда излишняя чуткость собеседника может быть помехой. Что скажете?

– Соглашусь.

– Время разработки одного месторождения зависит от его объема и глубины залегания. Существует так называемая точка безубыточности или нулевого баланса, после достижения которой, шахту закрывают. В среднем добыча ведется от десяти до тридцати лет. Я объясняю вам эти подробности, чтобы вы понимали, о каком гигантском объеме тоннелей и залов идет речь. В виде иллюстрации добавлю, что по этим тоннелям ходили электропоезда. Поездка в один конец могла занимать долгие часы. Тоннелей же – множество.

– Весьма любопытная информация, Ева.

– У вас есть вопросы?

– Множество, но не хочу мешать вашей мысли. Продолжайте.

– Я близка к завершению. Мы предлагаем вам сделку.

– Вы хотите сказать, что я – чемпион?

– Похоже на то. Но поздравлять я вас, право, не буду. Вам предстоит непростая задача.

– Вы так говорите об этом, будто я согласился.

– Мы не сомневаемся в вашем согласии, иначе бы не выбрали вас.

– Можно воды? У меня внутри все сжалось. Не каждый день сталкиваешься с событиями, которые круто меняют судьбу.

– Почему же? Это ведь вы апостол учения о важности и судьбоносности повседневных, порой ничтожных событий. Ваш герой неосторожно занозил палец, и жизнь его пошла наперекосяк. Мелочь за мелочью привели его к краху. Блестящий роман.

– Все же это только роман, Ева. Любое событие, даже самое незаметное, оставляет свой след в судьбе. Но есть существенная разница между «чувствовать» и « знать». Вы обходите лужу, наклоняетесь затянуть развязавшийся шнурок и ощущаете: потеря этих секунд что-то поменяла. Жизнь пошла по новому руслу. Это чувство. Оно ничем не подтверждено. И вы не понимаете, лучше вам или хуже. Потому что не знаете иных вариантов. Я в другом положении. У меня два варианта. Один – тюрьма, и он мне не симпатичен. Другой – тот, что вы сейчас объявите. И я буду знать его, мой второй вариант. И выбор станет за мной. Согласитесь, это не сравнится с досадной остановкой по дороге на работу, дабы привести в порядок ботинок.

– Я понимаю вас. Пейте воду, и я продолжу.

– Стало легче дышать. Я готов.

– Мы можем сократить ваш пожизненный срок до сорока лет. Вы будете по-прежнему изолированы от общества, но условия вашей жизни изменятся.

– Моей тюрьмой станет соляная шахта?

– Я знала, что вы поняли это еще вчера.

– Как вы догадались?

– Ваша мимика весьма выразительна. Плохие вести искривляют уголки губ книзу.

– А вы отрицали умение играть в покер.

– Я отрицала блеф.

– Что ж, считайте, я вам поверил.

– Я не буду уточнять, во что именно вы поверили. Продолжу. Эксперимент, объектом которого станете вы, имеет название «Хранитель». Оно условно и не несет смысловой нагрузки. Просто некоторые мои коллеги любят романтические и возвышенные названия.

– Продолжайте.

– Условия эксперимента просты и однозначны: вы будете один.

– Уточните. Я не совсем понимаю вас.

– Вы будете один, Саваоф. Один в подземном мире. За вами не будут наблюдать, это просто невозможно в гигантском лабиринте. Не будет стюарда, повара, врача. Никого. Вы будете один!

– Вы ошеломили меня, Ева. Дайте собраться с мыслями. Сорок лет в полном одиночестве! Это невозможно представить! Вы не шутите?

– Наши медики считают, что ваш организм рассчитан на больший срок. Подумайте: через сорок лет вы сможете вернуться к нормальной жизни. В ином случае умрете в тюрьме, задыхаясь от тесноты и запаха собственного пота.

– Мне трудно представить полное одиночество. А вдруг я заболею? Приступ аппендицита, например? Ко мне придут на помощь?

– Это ваш риск, Саваоф. На крик о помощи откликнется лишь эхо.

– Как-то дико все это. Вы не находите? А что, если я сойду с ума и разобью голову о соляную стену?

– Это ваш риск.

– Что вы заладили: «ваш риск, ваш риск»? Мне страшно, черт возьми!

– Наши исследования показали, что вероятность вашей смерти или тяжелого заболевания весьма низка.

– Да плевать я хотел на ваши исследования и ваших исследователей! Умники чертовы! Я бы посмотрел на них, окажись они в моем положении!

– Они не могут оказаться в вашем положении: они самосудно не расстреляли троих человек.

– Вот вы как заговорили, Ева? А ведь вам известны все обстоятельства.

– Я – не судья. Я – сотрудник эксперимента. Мои оценки и эмоции в расчет не принимаются. Расклад простой: вы имеет шанс прожить сорок лет под землей и увидеть солнце. Иначе я прощаюсь с вами.

– Погодите, не уходите. Дайте мне передышку. Я всего лишь человек и имею право на слабость. Сейчас я глубоко вздохну и возьму себя в руки.

– Отлично. Я могу продолжать?

– Слушаю вас.

– Вариантов побега из шахты нет. Полтора километра породы до поверхности тому гарантия. Единственный выход – лифт – будет отделен от вас жаропрочной бронированной дверью. Настоящий сейф, который не взорвать и не вскрыть. Даже если вам чудесным образом удастся открыть дверь, вы не попадете в лифт. Створки откроются после остановки электронного таймера, отсчитывающего сорок лет. Тогда же сработает реле, и на приводной механизм будет подан ток.

– С этим мы разобрались. Убежать я не смогу. Вы убедили меня. Но как жить в темноте, в одиночестве? А вода, еда и другие ингредиенты? Не думаю, что вашей целью является превратить меня в грязное безумное животное.

– Целью эксперимента является проверка возможности индивидуума на долгосрочное пребывание в изолированной среде при соблюдении сравнительно комфортной среды обитания.

– Ева, что за чудовищный текст? Вы пугаете меня! Не произносите больше таких слов! Вы – милая женщина с чудной улыбкой. Вот и оставайтесь ею. Впрочем, даже криогенный пафос не смог заморозить приятной для меня новости. Что вы там говорили насчет комфортной среды обитания?

– Я сказала: «сравнительно комфортная»…

– Не придирайтесь к словам. Не будьте формалисткой. Так что у нас с комфортом?

– Я рада, что вы вернули себе лицо, Саваоф.

– Сам рад. Слушаю вас.

– У вас будет огромный запас здоровой еды, целое озеро проточной питьевой воды, надежное электроснабжение. Душ, туалет, канализация. Что еще? Кухня со всем необходимым, утилизатор отходов. Даже посудомойка. В общем все, что нужно. Для вас оборудуют роскошные апартаменты с великолепной старинной мебелью. Вы будете чувствовать себя настоящим сибаритом.

– Вы знаете, чего я жду.

– Конечно. Она будет в вашем распоряжении.

– Я правильно вас понял? Речь идет о…

– Да, мы выкупили вашу библиотеку и она будет с вами. Не утрачен ни один том.

– И сибаритская мебель, как я понимаю…

– Ваша, Саваоф. Мы сделали так, что вы вернетесь домой. С одной лишь разницей: дом этот глубоко под землей.

– Вы не могли состряпать все это за несколько дней. Вы готовились давно и тщательно. У меня не было конкурентов, Ева?

– Вы были один, Саваоф.

– Блеф, опять блеф. А ведь я волновался, я переживал. Зачем?

– Мы должны были убедиться, что вы готовы.

– Ладно, оставим пока. Зачем вам этот эксперимент? Ну, узнаете вы, что я выдержал, и что дальше?

– Дальше эта информация будет изучена теми, кто отвечает за другие эксперименты.

– Значит, на Марс все же полетят?

– Почему Марс? Чем вам не подходят Венера или Сатурн?

– Да мне, в общем-то, плевать. Марс ближе по духу, что ли. Да и название по-настоящему геройское, мужское. Что, нет?

– Мужское. Не буду спорить. Я продолжу?

– Непременно.

– В свое время неподалеку от шахты было обнаружено месторождение газа. Объемы его для промышленного использования оказались невелики. Месторождение законсервировали. Но для вас оно источник вечной энергии. Месторождение соединено с одним из тоннелей шахты газопроводом. Там же мы установили двенадцать газогенераторов. Их ресурс и мощность позволяют обеспечить энергией небольшой город. Сгораемые газы будут удаляться на поверхность через скважину. Эксплуатация генераторов проста, все необходимые материалы и запасные части мы подготовили. Наши инженеры полагают, что они не понадобятся. Но, как говорится, не помешают. Шесть водяных насосов снабдят вас водой. Бойлеры обеспечат горячим душем. Не переживайте на этот счет: мы продумали все до мельчайших деталей. У вас не возникнет нужды ни в чем. Ваша задача – дожить. Дожить и сохранить себя. Не подведите нас.

– Я буду стараться, Ева. И все же задам несколько вопросов.

– Конечно. Я слушаю.

– Еда. Сорок лет – срок немалый. Мне нужны витамины и прочие углеводы.

– Сублимация…

– Вот так да! Вы и до этого додумались?

– Неужели вы могли допустить, что мы забудем о вашем бизнесе?

– Он не мой. Уже не мой.

– Какая разница? Вы реализовали проект глубокой заморозки продуктов с их полным обезвоживанием. Помните, как на дружеских вечеринках вы демонстрировали гостям, как гибкая, будто ластик, подошва на глазах превращалась в кусок мяса или ананас?

– Это было весело.

– Теперь у вас целый склад сублимированных продуктов. Хватит надолго, даже если у вас утроится аппетит. Кроме того, сухие молочные и фруктовые смеси, обезвоженная мука, яичный порошок и прочее, прочее. По праздникам вы сможете выпить бокал вина. Красного, терпкого, с привкусом базилика. Помните? Я выбрала его для вас. Его совсем немного, мы не знаем, как оно влияет на психику в полной изоляции. Надеемся на ваше благоразумие.

– А смеси? К чему они? Я – не ребенок.

– Наши диетологи посчитали необходимым включить их в рацион. Их запас также весьма велик.

– Право, Ева, я даже не знаю, о чем еще спросить.

– У вас будет время продумать вопросы.

– Сколько?

– Мы встретимся с вами через восемь часов. И у нас будет целый день. Постарайтесь ничего не забыть. Потому что завтрашний день – последний перед началом эксперимента. Завтра мы простимся.

– Звучит грустно. А давайте мы внесем в эксперимент небольшое изменение.

– Какое?

– Запремся под землей вдвоем. Нам будет чудесно. Я буду любить вас и купать в озере. Вы родите мне трех мальчиков и двух девочек. Их визг и смех оживят подземелье.

– Вам не жалко детей?

– Жалко, конечно. Без солнца и зеленой травы жить нельзя. Что ж, придется отказаться от детей. Но вы-то, Ева, вы сумеете. Со временем вы полюбите меня, поймете и все простите. Мы будем гулять по соляным гротам и залам. Я научусь ваять скульптуры , и вы будете мне позировать. Кстати, там тепло или холодно? Не будете ли вы мерзнуть? Позирование в обнаженном виде – дело небыстрое. Я бы сказал, обстоятельное. Я изучу ваше тело до последней морщинки. Микеланджело вздохнет, увидев ваше изображение.

– Там постоянная температура, Саваоф. Плюс восемнадцать. Не холодно, не жарко.

– Что ж, придется накинуть на вас плед.

– Благодарю за заботу, но я откажусь.

– Вы не сможете полюбить меня?

– Наверное, смогла бы. Но дело в другом: Саваоф должен быть один.

– Какая все же пакость этот ваш эксперимент!

– Кто знает, что вы скажете в конце?

– Вы отказываете мне, Ева?

– Совершенно. Повторю: Саваоф должен быть один. Спокойной ночи. Я желаю вам хороших снов. Пусть вам приснится море и теплый песок под ногами.

– И вам такой же радости.

Диалог двенадцатый

— Как вы спали, Саваоф?

— Вовсе не спал.

— Что вас мучило?

— Мучило… Пожалуй, подходящее слово. Я пытался представить свою новую жизнь. Мысленно бродил по бесконечным соляным тоннелям, любовался игрой электрического света в кристаллах, впитывал в себя недвижимую тишину подземелья. Даже кричал, пытаясь вызвать эхо.

— Получилось?

— Эхо откликалось затухающим воплем отчаяния.

— Ваши веки набрякли, глаза красные…

-Мне неловко об этом говорить.

— Вы опасаетесь всколыхнуть мою жалость?

— И это тоже.

— Что еще?

— Слезы – не подходящий спутник в долгом походе.

— Вам страшно?

— Очень.

— Не хотите говорить об этом?

— Нет.

— Тогда обсудим иное. Что для вас жизнь, Саваоф?

— Вы сводите меня с ума подобными вопросами! Неужели мы недостаточно затронули эпических тем?

— И все же…

— В очередной раз покоряюсь, хотя не понимаю, зачем тянусь на поводу чужих прихотей. Ведь вы уже не в силах угрожать мне страшными карами. Если, конечно, отбросить сорок лет в соляном Аиде. Вы утратили власть надо мной, я уведомлен о своей участи. И все же подчиняюсь. Странно… Вы – необычная женщина , Ева. Не могу взять в толк, чем объясняется ваша власть надо мной.

— Я слушаю вас , Саваоф.

— Если бы Господь не сотворил человека, существо странное, изломанное и капризное, то ответ на ваш вопрос был бы замечательно прост: жизнь не могла не возникнуть, а возникнув, не могла иметь иного смысла, кроме безотчетного стремления к нескончаемому продолжению самой себя.

— Вот как? Жизнь ради жизни?

— Именно так. Дерево стареет и падает, на его смену приходит молодой росток, что тянется к свету. У горных коз рождаются козлята. Их задача : уцелеть среди множества опасностей, и произвести на свет потомство. Старое отмирает, новое рождается. Если бы не человек, мир оставался бы неизменно логичным и предсказуемым. Да, он зависим от наступления ледовых рек или внезапного потепления. Но и в этом случае его закон остается понятным и логичным: продолжение цепочки жизни. Один лишь человек не вписывается в жесткие , непререкаемые рамки.

— Объясните свою мысль, Саваоф.

— Постараюсь. Дерево рухнуло. В этом нет эмоции. Оно умерло, пришел его срок. Козленок стал добычей барса: что ж, так тому и быть. Его родители, братья и сестры безмятежно пасутся неподалеку от пирующего хищника. Сегодня им ничего не грозит, зверь сыт. Они уже позабыли, что мгновение назад их было на одного больше. Не произошло ничего ужасного. Мир не рухнул. Все идет своим чередом.
Ни одна живая тварь не вкладывает в свое существование того драматичного смысла, что человек. Лишь человек воспринимает собственную смерть, как невосполнимую трагедию, как вселенский, всепоглощающий взрыв. Знаете почему?

— Говорите, Саваоф.

— Человек способен к чувству.

— А как же собака, что прыгает от радости при виде хозяина? Разве она не чувствует?

— Собака испытывает эмоцию. Вы обозначили ее: радость. Чистая, незамутненная радость. Долгожданный хозяин наконец -то дома. Сейчас он потреплет собаку по голове и выведет гулять. Мелькнет несколько минут, радость утихнет. Собаку охватывает покой. Она спит на мохнатом коврике у входной двери.

— Но разве это не чувство?

— Нет, Ева. Простая эмоция – не есть чувство. Страх, радость, боль, тоска…. Все это эмоции, характерные для живого. Но лишь человек способен испытывать все эти эмоции одновременно. Разве не любите вы с привкусом страха и тревоги? Не радуетесь товарищу детства с затаенной опаской: а вдруг он примется пересказывать пошлые анекдоты из позабытой юности или попросит в долг?

Чувства – сложнейшая мешанина из множества эмоций, и человеку принадлежит монополия на них. Благодаря ей человек и стал тем, кем является: порушителем божьего закона жизни. Человек пытается вложить в него смысл, который ему не свойственен. Он тщится подсветить и возвысить то, что имеет приземленный и очевидный характер. Его не устраивает однозначность цепочки, сплетенной Господом. По странной прихоти человек возомнил себя творцом, способным из черно – белой гравюры извоять брызжущий несуществующими красками шедевр. Он уверовал в то, что это и есть его предназначение. Уверовал истово и фанатично.

В этом и состоит величайший парадокс. Творец, задумавший и осуществивший жизнь, как линейное уравнение, не заметил или не пожелал заметить, как и когда возникло неожиданное ответвление. Порой мне кажется, будто Он сам пребывает в восторге и смятении: хороша ли новая версия жизни, что внезапно разлетелась фееричным ярмарочным салютом. Небо в огнях… Но и в дыму… И на земле валяются обгорелые картонки: жалкие останки фейерверка.

Красота и убогость, радость и скука, праздник и похмелье…

Как – то сложно все, неоднозначно. Трогательно и смешно.

И что делать со всем этим – не понятно.

— Мне кажется, что тот ,о ком вы говорите, не мог не заметить случайного казуса или усомниться в принятом решении.

— Наверное, нет. Но мы видим результат. Он таков. А решение?… Что ж, его никогда не поздно принять.

— Я уверена, что испытание подземельем не станет роковым для вас. Вы полны мыслей. Они и неожиданны, и парадоксальны, и спорны. И все же: какой блеск, какие мазки! Поверьте их бумаге, ее вдоволь в вашем распоряжении. Плотной, с синим отливом.

— Я, вероятно, последую совету, но, думается, что усилия автора истают во времени, как крик вопиющего в пустыне.

— О чем вы?

— Страхи бередят меня. Какие-то тени…

— Оставьте, Саваоф. Вы пройдете свой путь не уронив себя.

— Надеюсь. Что значит смена декораций в нашем спектакле?

— Объясните.

— Я уже привык к ужимкам, дорогая Ева. К чему они сейчас? Мы в новой комнате, она обставлена с хорошим вкусом, а меж тем сетка, ранее разделявшая нас, исчезла. Не боитесь?

— Чего мне опасаться?

— Например, что я овладею вами прямо перед объективами камер. Терять мне нечего.

— Камер в комнате нет. Вы подметили это обстоятельство сразу, как только вошли.

— Все- то вам известно…

— Я хорошо изучила вас.

— И не страшитесь?

— Нет, Саваоф. А вы хотели бы нарушить статус наших отношений?

— Хотел бы?… Это не те слова. Я испытываю нечто иное. Но…

— Но вы не станете этого делать.

— Не стану.

— Почему?

— Вы – красивая женщина…

— И все же…

— Что потом, любезная Ева? Как жить сорок лет в другом измерении, изведав запретный плод? Как спать по ночам? Как сдержать стон, крик, мольбу, отчаяние? Нет, пусть все останется, как есть.

— Пусть все останется, как есть.

— Я привязалась к вам, Саваоф. Без вас моя жизнь опустеет. Прощайте.

— По — видимому, наступил момент признаний. Откроюсь и я: вы стали дороги мне. Я испытываю странное волнение. Мне и радостно, и жутко. Одиночество, бесконечное и отчаянное, страшит мой разум. Он отторгает надвигающуюся тишину. И все же светлая радость не оставляет меня. Вы – причина тому. Вы стали близки мне. Я видел, как покрывались ваши щеки румянцем, как до боли стискивались тонкие, длинные пальцы. Они очень красивы, ваши пальцы. Вы сочувствовали мне и помогли возродиться. Я вновь полюбил жизнь, поверил, что прощение возможно. И мне есть место на земле. Или под землей, как задумали вы, но все же есть. Спасибо..
Я вижу, по щекам вашим скользнули слезинки. Простите меня. Я не должен злоупотреблять вашим неравнодушием. Я затянул с прощанием, а ведь известно: долгие проводы – лишние слезы.

— Я буду помнить вас, Саваоф, все те годы, что суждены мне.

— Мы увидимся?

— ….

— Вы молчите? Что значит эта пауза?

— Мы увидимся, Саваоф.

— Я буду глубоким стариком.

— С величественной бородой.

— Вот еще! Я никогда не носил бороды! Да и усов. Но вы смеетесь…

— Придется, Саваоф. Вы вернетесь в мир почтенным патриархом. Мы позаботились об этом.

— Но вот и новая загадка.

— К счастью, она последняя. Прощайте. Да хранит вас Бог.

— Прощайте, Ева Я буду помнить вас. Что же вы не уходите?

— И вы, Саваоф, застыли посреди комнаты, как соляной столб.

— Я хочу позвать вас…

— Попробуйте…

— Вы не рассмеетесь мне в лицо?

— Попробуйте…

Часть вторая.

МОНОЛОГ

Здравствуйте, Саваоф. Мне предстоит нелегкая задача. Я расскажу вам все от начала до конца. Без утайки и уловок. Все как есть. Теперь мне нечего скрывать.

Если вы видите меня на экране электронного таймера , что отсчитал бесконечные сорок лет, то знайте: нас больше нет. Нет никого. Остались вы. Впрочем, это не совсем так. Сейчас я попытаюсь объяснить.

Помните, мы говорили с вами о тридцати шести? Это мы. Мужчины и женщины, которые в разные моменты своей жизни вдруг осознали: мы избраны. Мы не знали для чего, но знали: у нас есть предназначение.

Каждый пришел к пониманию своим путем. Я – когда висела над пропастью и измученные ветром и борьбой за жизнь сосны укачивали меня. «Не умирай, – шептали они. – Не время умирать».

Нас долго было тридцать пять. Мы искали последнего собрата и нашли его. Тринадцатилетнего мальчика, что не проронил ни слезинки на похоронах отца. Не знаем как, но вы почувствовали наше внимание. Я говорю «наше», хотя мне тогда не было и двух лет, и я с наслаждением плескалась в ванночке с желтым пластмассовым утенком. И, конечно же, я не была одной из «нас». Я заняла место, опустевшее после смерти моего любимого. Я рассказывала вам о нем.

Да, Саваоф, вы один из нас. Мы знали о своем предназначении и погибли. Вы – в неведении, и остались жить. Вы – наш последний шанс, и мы воспользовались им. Мы надеемся, что вы исполните миссию.

Как — то я упомянула название эксперимента: «Хранитель». Вы , как всегда, почувствовали подвох, но мне удалось перехитрить вас. «Название не несет смысловой нагрузки», – объяснила я, и вы поверили. Или сделали вид. Теперь это неважно. Важно другое. За стальной дверью подземной тюрьмы – не лифт. Он существует, не пугайтесь. Вы сможете воспользоваться им. Он в следующем зале. Для того, чтобы попасть в него, необходимо пройти через то, что заперто дверью. Хранилище. В течение сорока лет вы охраняли надежду человечества. Тридцать шесть оплодотворенных яйцеклеток, которые пребывают в глубокой заморозке. Тридцать шесть детей. Восемнадцать мальчиков и восемнадцать девочек. Новое человечество.

Мы собрали их по всему миру. Все расы, все цвета кожи. Мы хотим, чтобы новое человечество с колыбели не знало деления по внешним признакам. Мы знаем, это – утопия. И все же сделали попытку.

В вашей воле привести механизм в действие. Без участия человека ему оставаться ледяной могилой. Мы надеемся, что вы сохранили себя. Ум, устремления, любовь к жизни. В этом случае человечеству ничего не грозит. Если же мы ошиблись – всему конец.

Крах, который никто не заметит.

Мы знаем всю вашу жизнь. Мы видели вас преуспевающим бизнесменом, вдохновенным творцом, брошенным и позабытым изгоем. Мы восхищались мужеством в тюремной камере и содрогались решимости и жестокости в минуты свершения ужасного суда. Это мы сообщили, где разыскать убийц. Это мы подсказали им способ больнее досадить вам. Нам до спазма в сердце жаль погибших коней. Еще более жаль людей, похожих на зверей, которые умерли от вашей руки. Жестокость не к лицу праведника, но мы не ведали иного способа склонить вас к исполнению предначертанного. Знания о миссии означали вашу смерть, а, значит, крах самой миссии.

Простите нас, Саваоф. Мы виноваты в пролитой крови.

Я знаю, вас гложет вопрос: что же произошло? Вы были правы: мы живем на краю времен. Нет никакой мистики в этом формальном термине. Заканчивается солнечный цикл, магнитное поле Земли меняет вектор направленности. Вы видите в углу экрана изображение компаса. Он показывает то, что имеет место быть в минуту, когда вы слушаете меня. Синяя стрелка смотрит на юг.

Всего лишь несколько минут после смены вектора потребовалось магнитному полю, дабы преодолеть хаос и восстановить былую мощь. Думаем, не более трех-четырех.

Это – малый срок. Но его хватило, чтобы жизнь на поверхности планеты была выжжена космическим излучением.

Мы надеемся , что сохранился океан. Детям не будет одиноко. Почти сорок лет некому было ловить рыбу, убивать дельфинов, китов и касаток. Вольная жизнь преумножила их ряды. Что может быть прекраснее: море, ветер, солнце, дельфины и дети, вздымающие брызги прозрачной воды.

Мы предполагаем, что некоторые виды растительности уцелели. Если так – вам досталась зеленая планета.

Саваоф, вы уже стары. Вы познали жизнь во всем ее многообразии. Вы изведали страх и радость, падение и взлет. Сорок лет, как Моисей, вы вели спящий народ в землю обетованную.

Пробил ваш час. Вы будете им отцом, вы станете их Богом. Детям, которые спят за дверью, нужен Бог. Один, единый Бог. Богов не может быть много. Саваоф должен быть один.

Судьба выбрала вас. Помните об этом в каждую секунду. Сейчас я прощусь с вами. Я горда, что миссия свела наши пути и сплела их в единый клубок. Я полюбила вас и надеюсь, сумела стать вашей любовью.

Прощайте, Саваоф. Впрочем, я скажу еще одно. Пожалуй, самое главное.

Один из тридцати шести спящих младенцев – наша плоть. Я не знаю, девочка это или мальчик. А знала бы – не сказала. Любой из них может быть плодом нашего короткого счастья. А значит, вы будете любить каждого.

Я желаю ему или ей счастья.

Не думаю, что детям выпадет легкая жизнь. Такова их судьба. Тем, кто идет первым, всегда непросто .

Благослови их Господь!

Благослови вас Господь, Саваоф!

Жизнь!

Часть третья.

МОЛИТВА

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да пребудет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.

Ибо твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Я говорю с тобой, Отче. Тот, кого зовут Саваоф. Благослови руку мою и дух мой на исполнение предначертанного. Помоги по крохам собрать и силы, и терпение, и любовь, и ласку, дабы дети знали: есть отец у них.

Сделай милостию Твоей жизнь их легкой и радостной. Ибо ни в чем не винны они и чисты перед Тобой. Аминь!

Я начинаю, Господи.

Жизнь!

18.06.2017

Михаил

Прекрасное произведение...

18.08.2012

Гость

Юра

28.12.2011

Олег

Всех с 2012 годом.Утром 1января рекомендую кефир Салюс и чтение любой из представленных книг.Это бальзам для души и тела.Юра хороший гастроэнтеролог и психотерапевт.Юра спасибо за лечение.Желаю тебе побыстрее стать учителем - хватит ходить в учениках,желаю здоровья и вдохновения.

30.06.2011

Михаил

На мой взгляд это самая сильная повесть цикла.Абсолютно неожиданный финал,который никак не ожидаешь.Потрясающе выписаны сцены с лошадьми.В общем,очень здорово.Спасибо автору.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *