Дни,когда созревает хурма

По законам Скинии любовь за плату не считалась преступлением. Труд блудницы, так же, как труд ткача, гончара или казначея был почетен и уважаем. Что плохого в том, что уставший мужчина воспользуется услугой ласковой блудницы? Чем хуже она портного, что одевает тело, или священника, отпускающего грех?

Древняя традиция прибегать к платной любви в открытую, без лицемерной таинственности и двусмысленных ухмылок, способствовало крепости семейных уз.

Замужние дамы приветливо раскланивались с блудницами, интересовались их здоровьем и здоровьем их детей. Присутствие в Скинии блудниц было тем звеном, что замыкало сложную цепь человеческих отношений, превращая ее в гармоничное творение природы.

Мария гордилась своим ремеслом. Бесхитростная и улыбчивая, она сердечно принимала многочисленных посетителей. Она уважала всех, без разбору. И всех одаривала нежностью.

Ее дом в самом конце главной улицы Ясса терялся в тени могучей хурмы. Весной дерево распускалось ароматными белоснежными цветами, по ним деловито бродили мохнатые пчелы, повсюду оставляя следы сладкой пыльцы. К осени будущие плоды освобождались от объятий поникших лепестков и являли себя солнцу. Эти дни Мария любила более других дней. В минуты отдыха она выходила в сад, присаживалась на низкую скамейку и терпеливо ждала того неуловимого мгновения, когда густая зелень плодов вдруг переходила в легкую, едва заметную желтизну. Созревание вытесняло желтизну оранжевостью, ее тон насыщался, плоды уже звенели ею. Еще несколько дней, и на тонкой кожуре проявлялись крошечные черные пятнышки. Мария хлопала в ладоши и кричала Фаине, служанке своей.

– Фаина, хурма поспела! Не медли, пришло время отведать ее.

В один из таких дней в дом ее постучал юноша.

Фаина впустила его, он робко вошел в комнату. Мария поднялась навстречу и поклонилась:

– Здравствуй, мой господин.

– И ты здравствуй, Мария, – ответил юноша. – Я слышал, так тебя зовут.

– Так, господин. Каково твое имя?

Юноша запнулся, помедлил с ответом.

– Ираклий, – наконец сказал он.

– Редкое имя. Я не слыхала такого. Ты из дальних мест, мой господин?

– Да, я пришел издалека. Я принес тебе сикль, Мария, что делать дальше? Я никогда не бывал у блудницы. Надеюсь, я не смущаю тебя этим. Я чувствую себя неловко, мне не хочется ненароком обидеть тебя.

– Ты ничем не обидел меня, господин. Мое ремесло – дарить любовь и успокоение. Я делаю это за деньги, ну что ж – таков обычай.

– Скажи, как поступать дальше?

– Не спеши, Ираклий. Я хочу поговорить с тобой. Беседа сблизит нас, тем более, что лицо твое приятно, а глаза светлы и чисты, как у ангела. Кожа – нежна на ощупь.

Она погладила его руку.

– Ты много времени провел под солнцем, кожа потемнела. Но это не портит ее, напротив, ты так еще красивее. У тебя есть жена или невеста?

– Я не успел обзавестись семьей. И невесты нет у меня. Пока что я не встретил девушки, с которой хотел бы разделить жизнь пополам.

– Ты встретишь ее, Ираклий, верь мне.

– Спасибо, Мария, ты ободрила меня.

– У тебя приятный голос, Ираклий. Он касается самой души. Я трепещу при звуках его.

– Никто ранее не говорил мне таких слов.

– Делил ли ты ложе с женщиной?

Опять он запнулся, но честь не позволила ему солгать:

– Нет, Мария, ты – первая.

– Я рада, Ираклий, что господь направил твои шаги к моему дому. Я открою твой любовный путь и надеюсь, что он станет легким и приятным во все времена.

Ираклий заснул в ее объятиях. Он спал тихо и покойно, будто младенец. Мария прислушивалась к его дыханию и думала: «Ираклий… Какое странное, волнующее имя. Если бы у меня родился сын, я назвала бы его Ираклием, как этого прекрасного юношу, что с достоинством и нежностью взял меня. Его семя во мне, я хочу, чтобы оно дало всходы. Пусть жизнь зародится во мне в дни, когда созрела хурма».

Поутру он ушел. В тот день она не принимала посетителей. Устроившись в саду, Мария острым ножом разрезала сочные плоды и наслаждалась их небесным вкусом.

«Кушай, Ираклий, – думала она, – набирайся сил».

С той ночи мужчины словно позабыли о ней. Поначалу это обеспокоило Марию, она осунулась и потеряла сон. Фаина, как могла, утешала хозяйку:

– Эти мужчины такие болваны, – ворчала она, – от них нет никакого проку. Один запах чего стоит!

– Глупости, Фаина, – улыбалась Мария. – Мужчины грубы, это правда, но нежность и ласка усмиряет их. Тогда они слабы и податливы, как дети.

– Ты все еще вспоминаешь того юношу со светлыми глазами? – спрашивала служанка.

– Да, Фаина. По ночам он приходит ко мне и ласкает мое тело. И я дарю его своей любовью. Он засыпает со мной, я слышу его тихое дыхание. Плечу становится тепло и немного щекотно, но я не мешаю его сну. Поутру я открываю глаза, полные слез. Скажи, это – старость?

– Это – глупость! – сердилась служанка. – Тебе стоит понаряднее одеться и пойти со мной на рынок. Будем торговаться и делать покупки. Ты поможешь мне нести корзины.

* * *

Мальчик родился в конце весны.

Вновь в садах гудели пчелы и качались под их увесистыми телами цветы хурмы.

Он спал в ее руках. Крохотное лицо с чертами грустного юноши.

– Как ты назовешь его, Мария? – спросила повитуха.

– Ираклий.

– Это странное имя, я не слыхала его раньше.

– Я тоже, но оказалось, что так называют мальчиков в далекой земле.

– Я помогу отдать его в хорошие руки, – сказала повитуха. – Из него вырастет отличный гончар.

– Нет, – отвечала Мария. – Я не оставлю его. Я буду растить его сама.

– Чему же ты научишь мальчика? – удивилась повитуха. – Что ты знаешь, кроме искусства любви?

– Ничего. Я буду учить его искусству любви.

– И все?

– Что еще нужно мужчине, которого зовут Ираклий? – улыбнулась Мария.

* * *

Ранее равнодушная к деньгам, она вдруг озаботилась ими, и выкроила лоскут времени, чтобы заглянуть к хромому Соломону, своему казначею.

Он принял ее в тесной комнатке с одним окном. Пригласил присесть в широкое деревянное кресло, обтянутое потертой козьей шкурой. Мария ощутила слабые запахи перепревшей травы и козьего помета, круглого и твердого на вид, как орешки.

– Как поживаешь, Мария? – спросил Соломон, покачивая круглой седой головой в черной кипе. Он пристально вглядывался в ее лицо: профессия требовала до начала разговора понимания сути вопроса, с которым явился проситель.

– Очень хорошо, – ответила Мария.

– Это отрадно слышать, – откликнулся Соломон, – особенно в наше время. Впрочем, время редко бывает подходящим для радости.

– Я родила сына и назвала его Ираклием, – улыбнулась Мария. – Он живет со мной. Я сама буду растить его.

– Вот как, – улыбнулся казначей, – в таком случае я рад за него. Ему повезло. Ты будешь хорошей матерью.

Он откинулся на стуле, глаза его утратили острый пронзительный блеск: иудей знал, о чем пойдет разговор.

– Надеюсь, Соломон. Я буду стараться изо всех сил. Я выращу его здоровым юношей и дам хорошее образование. Как ты думаешь, у меня получится?

– Получится, если ты этого хочешь.

– Очень хочу.

– Ты ответила на свой вопрос.

Мария радостно улыбнулась. Она никогда раньше не испытывала счастья. Слыхала, что есть оно где-то на земле, но никогда не задумывалась о нем. К чему лишние мысли? И вот оно поселилось в ней, заполнило ее, будто голубоватое теплое молоко — фарфоровый кувшин.

Мария и ходить стала медленней, боясь расплескать его. Она чувствовала его в любое мгновение, всеми клетками тела, каждой каплей теплой крови. За что ей дарено оно? Она не знала, даже не пыталась искать ответ. Дарено! И слава Богу!

Соломон наблюдал за ней с улыбкой. Так старый священник глядит на юнца с пытливыми глазами книжника, когда тот, запинаясь от волнения, задает первые самые главные вопросы.

– Я слушаю тебя, Мария, – молвил он, и она очнулась от своих мыслей. – С чем ты пришла ко мне?

– Я хочу знать, сколько у меня денег. Я приносила их тебе каждый седьмой день по дороге в церковь. Теперь я хочу понимать, достанет ли их, чтобы вырастить Ираклия.

– Очень красивое имя ты дала сыну, – сказал Соломон.

– Так звали его отца.

– Я обязательно поищу это имя в Книге. Мне кажется, я встречал его там.

– Это было бы замечательно, – ответила Мария, – мне нравятся ваши книги, хотя ничего в них не понимаю. Ведь вы пишите справа налево, и мне это кажется странным.

– Так повелось много веков назад, – ответил Соломон. – Не нам менять традиции.

– Ты не ответил на мой вопрос! – нетерпеливо воскликнула она. – Сколько?

– Деньги… – вздохнул Соломон. – Почему Господь решил, что деньги – наше дело? Это тяжкое бремя.

Он ворчал, но руки его, старческие, в узлах пожелтевшей кожи, уже листали толстые пергаментные тома.

– Вот твои деньги, – наконец-то нашел он нужный лист. – Ты скопила изрядную сумму. Более десяти тысяч сиклей.

– Это много? – взволновалась Мария.

– Смотря для чего, – усмехнулся Соломон. – Для возведения моста через Хорив – мало. Для обучения юноши – много. Этих денег достанет, чтобы безбедно прожить в Рафате лет пятнадцать и обучить сына в лучшем университете.

– В Рафате? – оробела Мария. – Ты говоришь о столице Скинии?

– Конечно. Другого Рафата я не знаю.

– Я никогда не бывала там, – испуганно шепнула она. – Я боюсь больших городов. Рафат… Я слыхала, в нем обитают тысячи людей. Улицы застроены роскошными дворцами. Из их окон видны горы и голубое море.

– Все верно, – кивнул Соломон. – Это так. Только красивее, чем думаешь.

– Ты взволновал меня, Соломон, – призналась Мария.

– Что ж, – улыбнулся банкир. – Я рад, что мне это удалось. Обычно все наоборот: посетитель волнует казначея.

Она и в самом деле ощущала могучий душевный подъем. Сердце возбужденно колотилось в груди, дыхание сбилось. Мария почти бежала к своему дому в конце главной улицы. Ее окликали, она рассеянно улыбалась по сторонам, не замечая приветствующих.

Служанка испуганно вскрикнула, увидав раскрасневшееся потное лицо хозяйки:

– Что случилось, Мария? Он обманул тебя? Деньги исчезли? Ах, какой мерзавец! Я так и думала! Эти иудеи – страшные мошенники! Только и знают, что молиться своему свирепому богу ,да обманывать честных христиан. Проклятье на их головы!

Она задохнулась от гнева. Мария, смеясь, подняла руку:

– Успокойся, Фаина. Все в порядке. Деньги на месте. Соломон – честный человек.

– Что ж тогда заставило тебя переживать? На тебе лица нет. Или ты боялась, что я плохо ухаживаю за Ираклием? Это не так. Он очень хороший, спокойный мальчик. Я покормила его, и он сразу заснул. Я растянула вокруг кроватки сетку, чтобы мухи не могли обеспокоить его сон. Мне он совсем как сын, я люблю его не меньше твоего. Как ты могла худо подумать обо мне?

– Помолчи, Фаина, – решительно остановила ее Мария. – Я не успела вымолвить ни слова, а ты уже обвинила в страшных грехах и меня, и Соломона.

– Так произнеси хоть что-то! – воскликнула служанка. – Разгони мои страхи.

– Присядь, Фаина, – сказала Мария, – и я тоже присяду. Мне нужно посоветоваться с тобой.

Женщины устроились напротив друг друга. Мария неуверенно улыбнулась и начала свою речь:

– Соломон объявил, что мною накоплено более десяти тысяч сиклей.

– Это огромные деньги! – охнула Фаина.

– Он тоже так говорит. По его словам, денег хватит, чтобы много лет безбедно прожить в Рафате и обучить маленького Ираклия в лучших заведениях.

– Если Соломон так говорит, значит, это правда, – шепотом подтвердила Фаина.- Этим иудеям следует доверять. Не зря они столько веков молятся своему мудрому богу, а он в ответ дарит их умом и благополучием.

– Ты не слишком последовательна, – заметила Мария. – Впрочем, это не имеет значения. Я хочу спросить тебя: осмелимся ли мы покинуть Ясс и перебраться в столицу? Сдается мне, мы смогли бы устроиться там с надлежащей скромностью.

– Конечно! – вскричала Фаина и тут же умолкла.

– О чем ты думаешь? – спросила Мария.

– Ты не обидишься, если я отвечу правду?

– Мне другого не нужно. Каков прок от лжи? Она неверна и зыбуча, как пустынный песок под ногами странника.

– Ты – блудница, Мария. Здесь, в Яссе, на это смотрят сквозь пальцы. Более того, твоя постель сроднила мужчин нашего города. Они относятся к тебе, как к доброй и ласковой утешительнице. Твои объятия охраняют мир в городе. А что будет в Рафате – знает один Бог. Вдруг им не понравится то, чем ты занимаешься?

– Я думала об этом и твердо решила бросить ремесло. Я не хочу, чтобы подрастающий Ираклий знал, что его мать – продажная женщина.

– Что же ты будешь делать? Другой профессии ты не обучена.

– Мудрый Соломон подал дельный совет. По приезду в Рафат, я передам деньги его брату Исраэлю. Исраэль такой же казначей, что и Соломон. Он присмотрит за деньгами. Следуя его указаниям, мы сможем разумно давать ссуды в рост. Это принесет достойный заработок и позволит безбедно прожить в Рафате до старости, пока кости наши не упокоятся в его земле.

Фаина призадумалась.

– Ох, не нравится мне все это, – сказала она наконец. – Ты знаешь этих иудеев. Они только и знают, что молиться своему злому богу и обжуливать христиан…

Мария рассмеялась.

– Ладно, Фаина, я сама приму решение. Слушай меня: мы едем в Рафат. Будешь ли ты сопровождать нас?

Фаина гневно вскинулась:

– Как можно спрашивать такое? Ты ведь знаешь, что я служу тебе верой и правдой уже скоро декаду солнц! Твой сын – мой сын. Скажи, когда отправляемся, и я начну паковать вещи.

Мария ласково погладила ее по плечу:

– Я ждала такого ответа. Послезавтра караван выйдет из Ясса.

– Но как мы повезем деньги через пустыню? Нас ограбят и бросят умирать среди песков. Дикие звери обглодают наши кости! Я не хочу такой смерти!

– И я не хочу, – согласилась Мария и достала из широкого рукава пергаментный лист. – Вот наши деньги.

– Это? – изумилась Фаина, с недоверием разглядывая бумагу, покрытую странными, похожими на танцующих человечков, буквами.

– Да, это вексель, – объявила Мария. – Мне вручил его Соломон. По приезду в Рафат я передам его Исраэлю, а тот откроет нам кредит.

– Этот кусочек кожи? – возмутилась Фаина. – И ты поверила иудею? Или ты забыла, что они – подлые мошенники и гонители христианских душ? Один бог их чего стоит…

– Собирай вещи, Фаина, – устало улыбнулась Мария. – Скоро проснется Ираклий, я не хочу, чтобы он услыхал твои мудрые речи.

Она изо всех сил старалась держаться мужественно и твердо, но сердце порой тревожно вздрагивало в груди: права ли она в своей решимости? Разве не проще и покойней оставаться в Яссе, в котором все наперед известно, где ее любят и уважают за кроткий нрав и терпение. Она не разбивала семей, женщины по ее вине не оказывались на улице, никому не нужные и презираемые толпой: муж прогнал ее со двора, как состарившуюся собаку. Это правда. Правда и то, что Марии смутно рисовалась новая жизнь без нескончаемого потока мужчин, переступавших ее порог. Как она уснет без их ласки и облегченных вздохов? Что будет ей сниться, когда рядом никто не храпит и не ворочается под общим одеялом? Кто согреет ее в зимние пронзительные ночи, когда стылая луна глядит в окно, как уставшее, умирающее солнце?

Она искала в себе силы начать новую жизнь, пыталась нащупать опору, что создаст уверенную твердь под ногами.

За холщовым пологом слабо всхлипнул Ираклий. Мария вскинулась и одернула материю. Мальчик лежал в кроватке без сна. Ясные осмысленные глаза изучали ее, внезапно появившуюся из ниоткуда. Взор без испуга, до странности разумный, полный внутреннего достоинства, которому нельзя научить, но которым изредка оделяет сама природа. Мария сжалась от этого взгляда, кровь замедлилась в жилах. Она почувствовала невнятный холодок, объявший ее тело.

– Что ты глядишь так на меня? – ласково спросила она малыша. – Я – твоя мама. Узнал? Ты – моя плоть и кровь, и я люблю тебя больше жизни. Улыбнись, малыш Ираклий. Я хочу видеть твою улыбку. Надеюсь, она будет похожа на ту, которой одарил меня твой отец. Я всегда буду помнить ее. Хочется верить, что я сумела передать тебе ее, ведь ты – кровь наша.

Малыш слушал серьезно и внимательно. Крохотные морщинки набегали на выпуклый лобик.

– Ты силишься понять меня? – догадалась Мария. – Наверное, ты будешь мудрецом. Дай тебе Бог, хотя мудрым людям тяжело живется. Тем, кого мало, всегда тяжело. Одиночество – их удел. Но я не стану препятствовать тебе. Будь тем, кем захочешь. Мне все равно. Главное, чтобы ты был счастлив.

Ираклий пошевелился и сморщился.

– Тебя сковывает свивальник? – догадалась Мария. – Ты хочешь, чтобы я распутала тебя? Хочешь? Я сделаю, как ты пожелаешь, хотя маленьким детям положено быть запеленутыми. Не знаю, кто это придумал, но все так делают. И все же я повинуюсь тебе.

Она осторожно распутала ребенка. Он задергал ручками. Вздох облегчения вырвался из маленькой груди.

– Ты радуешься свободе? – улыбнулась Мария. – Это замечательно, что ты любишь свободу. Я мечтаю, чтобы ты наслаждался ею всегда. Знаешь, я долго размышляла, что может стать мне опорой в новой жизни и ничего не могла придумать. Глупая, – ответ был так близок. Это ты, мой Ираклий.

* * *

Пустыня изумляла Марию. Раньше ей казалось, что пустыня – это зыбучий песок под ногами, налет пыли во рту, резь в глазах от слепящего солнца и горькая жажда в груди. Всего этого в пустыне было в достатке, но было и нечто другое, чего она не ждала, о чем не догадывалась.

Пустыня была живой. Она покорно отдавалась слепящему солнцу. Сыпучими холмами, безразличными долинами расстилалась она под безнадежным зноем. Он овладевал пустыней и изматывал, иссушал ее тело. До рези в глазах, до хрупкости в костях, до темных пятен рухнувшего сознания. Она переносила пытку со стойкостью и терпением божественного творения. Не издавала ни звука. Только иногда Мария чутким ухом улавливала глухой потаенный стон.

Но приходил вечер, солнце покидало небосвод. Утрата хозяина ужасала зной. Он пугливо отшатывался в укромные углы и прятался там, храня униженное молчание раба повергнутого тирана.

Поднимался тонкий ветер, с неба опускалась прохлада. Пустыня облегченно вздыхала и пробуждалась от пытки. Вольный воздух твердел, сквозь него четко и ярко проступали звезды.

– Смотри, Ираклий, – говорила Мария сыну. – Это – звезды. Они ведут нас и хранят в пути. Запомни их божественный узор.

Мальчик молча лежал в ее руках и, не шевелясь, глядел в ночное небо.

Всходила луна, яркая и холодная.

– Это луна, – объясняла Мария. – Бог поручил ей сменять солнце, когда то устанет. Видишь, как легко и чисто лучится она, освещая холмы и долины? Запомни их, эти ночи в пустыне, Ираклий. Они – свидетели твоего пути.

Вели караван исмаилиты. Немногословные, бородатые, бесстрашные, они умело и точно управляли неторопливым движением живого потока. Точно рассчитывали длину дневного перехода от колодца к колодцу. Мария дивилась их способности определять верное направление среди песков, переменчивых, как ветер на встрече сезонов.

Иногда караван пересекал широкие рвы с плоским дном. Твердый древний наст хранил извивы запеченной беспощадным зноем глины.

– Что это? – допытывалась Мария у караванного начальника Широна.

– А на что это похоже? – улыбался он любопытству женщины. Ему нравилось, что она обращается к нему на его языке. Он видел в том уважение к традициям и культуре своего народа.

– На русло реки, – отвечала Мария. – Но откуда взяться рекам в пустыне?

– Ты права, женщина, – говорил Широн. – Сейчас здесь пустыня. Но когда-то, очень давно, на земле случился потоп. Древние книги помнят об этом. Люди рассердили Господа, и он наслал на них смерть. Вода изливалась с небес и поднималась через воронку Черного моря из центра Земли. Вода заливала все вокруг, пока не погибла жизнь.

– Да, я слыхала об этом. В храме упоминали о старике, который спустил на воду ковчег.

Широн кивнул и улыбнулся. Мария поняла, что он имеет на этот счет свое мнение, но сейчас ее интересовало другое:

– А что было потом?

– А потом дождь стих. Выглянуло солнце. Исторгнув подземные воды, Черное море вновь приняло их через себя в тело земли. Огромные реки понеслись к морям и океанам. То, что ты видишь – их следы. Прошло много веков, а следы сохранились.

– Чтобы устрашать нас?

– Господь хочет, чтобы мы хранили память о волнах всемирного потопа.

– А мы помним?

– Думаю, нет, – вновь улыбнулся Широн. – Люди, как дети. Упав и ударившись, они хранят осторожность, пока не прошла боль. А затем забывают обо всем. До следующего падения.

– Но почему?

– Такими нас создал Господь. Будь мы другими, он потерял бы к нам интерес.

– Ты – мудрец, Широн, – уважительно говорила Мария и ласково касалась его руки. – Ты произносишь мало слов, и все они понятны мне, простой женщине. Твои образы можно потрогать руками. Они теплые и живые, словно только что снесенное яйцо.

Широн щурился ей в ответ и качал головой.

– Как переносит дорогу твой сын Ираклий? – спрашивал он.

– Он очень терпелив и совсем не капризен, – лицо Марии озарялось внутренним светом, когда она говорила о сыне. – Он разглядывает пустыню так внимательно, как будто понимает, где находится и пытается запомнить ее.

– Все может быть, – согласился Широн. – Что мы знаем о детях? Ничего. Хотя сами были детьми. Странно, тебе не кажется?

Но Мария уже не слыхала его, охваченная волнением матери.

– Я давно хочу спросить тебя, Широн, не угрожает ли нам опасность? Я не боюсь о себе, но страх о сыне берет меня за сердце.

– Не бойся, Мария, караван надежно охраняется.

– Ты говоришь об этих людях в звериных шкурах на низких лохматых лошадях?

– Да, Мария.

– Но их мало, и они плохо вооружены. Я видела изогнутые и твердые луки, копья и короткие мечи. Разве этого достаточно?

– А ты бы хотела, чтобы они тащили за собой осадные башни? – улыбнулся Широн.

– Не смейся надо мной, лучше растолкуй.

– Эти люди – скифы, – пояснил он. – Когда-то им принадлежало полмира. Они – настоящие воины. Им не нужны ружья. Их сила в скорости и внезапности. Они умеют заранее выследить врага и нанести ему сокрушительный удар. Я видел это, и поверь мне: лучше быть среди их друзей. Хотя я никогда не слыхал, чтобы они водили с кем-нибудь дружбу.

– Скифы презирают всех остальных?

– Не знаю.

– Но ты ведь имеешь с ними дело. Они служат тебе.

– Не заблуждайся, Мария, – мягко возразил Широн. – Они служат только себе и никому другому. Я плачу им деньги, они выполняют свою работу.

– А если им заплатят другие?

– Что ж, – вздохнул Широн, – в таком случае караван не доберется до первого колодца. Но не печалься, Мария, ведь мы заплатили, и они приняли плату. Доверимся им.

В волнении Мария возвращалась к Ираклию, брала его на руки и подолгу бродила между костров лагеря, напевая и рассказывая замедленные старинные сказки.

Костры создавали иллюзию победы над ночью. Ее плотный покров сгорал в пламени, отступал, сминался. Казалось, человек торжествует триумф над природой. Но стоило сделать несколько шагов в сторону, выйти за пределы бивуака, и на путника молчаливо и несокрушимо обрушивалось небо. Полное звезд, величия и тайн, оно властвовало над миром, никуда не торопясь и ничего не объясняя. Просто властвовало, как и положено тому, кто венчался на царство.

***

На исходе луны Мария вернулась к своему шатру возбужденная и счастливая.

– Широн шепнул мне, что завтра к вечеру мы увидим стены Рафата! Мы дошли, Фаина!

– Слава Богу! – воскликнула служанка. – Он услыхал мою мольбу. Еще несколько дней пути, и я заболела бы нервным расстройством.

– Но почему, Фаина? – изумилась Мария.

– Почему? – вскричала та. – Да я не в силах более выносить песок, слышать заунывное пение исмаилитов и видеть свирепые рожи этих разбойников-скифов. Один их взгляд – и мне становится страшно. Я прямо чувствую, как размягчаются кости от ужаса. Кровь останавливается в жилах, а волосы шевелятся сами собой. А шкуры, в которых они ходят? Ты слыхала их запах?

– Ты преувеличиваешь, Фаина. Эти храбрые люди сумели охранить нас от злых разбойников. Да и где ты могла повстречать их так близко, чтобы уловить взгляд и обонять запах шкур?

Фаина испуганно охнула и залепила рот руками. Мария почувствовала холодный ужас, поползший по ногам вверх, к сердцу.

– Рассказывай, Фаина. Что случилось? – потребовала она.

– Я виновата, госпожа…

– Говори правду, Фаина.

Служанка обессилено опустилась на пол. Мария присела рядом. Расширенными глазами она впилась в побледневшее лицо служанки.

– Говори.

– Всякий раз, когда ты уходила к Широну, в шатер являлся этот страшный скиф.

– Какой из них? Они все страшные.

– Этот самый страшный. Старый, рыжий, весь в шрамах, с золотой серьгой в левом ухе. А уж вонь от него такая, что маленький Ираклий чихал.

– Ты подпустила его к сыну? – вскричала Мария. – Как ты могла? Он делал с ним что-то гадкое?

– Нет, нет, госпожа. Не бойся. Он не нанес мальчику никакого вреда. Пока я готовила вечернее купание он брал его на руки и что-то тихо шептал на своем зверином языке.

– Он прикасался к нему? Но как ты смела позволить..?

– Позволить… – усмехнулась Фаина. – Да я кинулась на него, как самка ястреба в минуту, когда птенцам грозит опасность. Он даже не пошевелился. Просто глянул на меня своими жуткими глазами, и я покорно замерла, ожидая, пока он поговорит с малышом.

– И что было потом?

– Ничего. Он отдавал мне ребенка и наблюдал, как я опускаю его в купель. Ираклий радовался воде и дергал ножками. А этот дикарь, который в своей жизни не мылся ни разу, ухмылялся и тихо рычал.

– Рычал? – охнула Мария.

– Ну да, рычал, – подтвердила Фаина. – Но ты знаешь, мне показалось, что он так смеется.

– Смеется… – обессилено повторила Мария. – Что это значит, как ты думаешь? Уж не хочет ли он украсть Ираклия?

– Украсть? – испугалась Фаина и задумалась. – Нет, госпожа. Он не хочет зла Ираклию. Тут что-то другое.

– Но что? – вскричала Мария.

– Не знаю, – сказала Фаина, – но он смотрел на Ираклия с такой…

– Говори!

– Я не могу точно описать, но это похоже на… благоговейность.

– Ты пытаешься успокоить меня! – закричала Мария. – Говори правду!

– Я не вру, госпожа, – как-то сонно ответила служанка. – Впрочем, ты можешь убедиться в том сама.

Она слабо подняла руку и указала на полог, за которым спал Ираклий.

Мария проследила ее движение и громко вскрикнула.

У развернутого полога на коленях стоял предводитель скифов. Он молча и недвижимо глядел на спящего ребенка.

Мария бросилась к нему с криком, он обернулся и ожег пронзительным взглядом черных недобрых глаз. Мария охнула и обессилено опустилась на пол.

Скиф повернулся к мальчику и что-то прошептал. Затем тяжело, по-стариковски неловко, выпрямился, и положил в кроватку ребенка плоский кожаный сверток.

Трижды поклонился и вышел из шатра. Марию ударил тяжелый запах его тела, когда он прошел мимо. Тонко позвякивал кривой меч в ножнах. Полог взметнулся и затих, пропустив странного гостя.

Мария ощутила, как силы вернулись к ней, и бросилась к сыну. Ираклий глядел на нее спокойно и строго: «Что случилось, мать? Чем ты встревожена?»

Его открытые ручки касались свертка. Мария достала таинственный пакет, поднесла к лампе и медленно развернула. В тусклом свете мягко зажглось матовое красноватое золото. Мария освободила его из кожаного чехла. На нее смотрела старинная, невыразимой красоты диадема, сотканная из искусно сотворенных фигурок людей, зверей и птиц.

– Что это, Фаина? – тихо спросила Мария.

– Не знаю, госпожа, но сдается мне, что такую вещь не купить на базаре в Яссе.

***

…Широн молча глядел на диадему. Взять ее в руки он отказался. Стоял и дивился на величественную красоту.

– Это пектораль, Мария, – объяснил Широн.

Она услыхала, как дрогнул его голос. Мария с удивлением взглянула на старого караванщика.

– Ты взволнован, Широн?

– Я взволнован, Мария.

– Но почему?

– Потому что простой смертный не удостоится подобной чести, Мария. Носить пектораль – удел царей.

* * *

Весь день караван, не сворачивая, шел к югу. После долгого однообразия стало заметно, как изменяется лик пустыни. Пески перемежались с участками серой растрескавшейся почвы. Они попадались все чаще, пока полностью не заменили собой песок. Жара, несмотря на дневное время, несколько сбавила обжигающее дыхание. Иногда оживлялся воздух, и тогда Мария осязала на лице легкий ветерок. Он ласково касался кожи и оставлял после себя слабый привкус чуть солоноватой прохлады.

Мария ощущала, как сердце само по себе ускоряло бег. Вся сущность женщины с трепетом ожидала скорой встречи с чем-то новым, неведомым, тревожным и, может быть, радостным. Она прижимала к груди Ираклия и шептала ему ласковые слова. Мальчик не спал. Он внимал матери. Мария видела, как напряженно шевелятся бровки.

– Ты силишься понять меня, мой сын? – спрашивала Мария. – Как бы я хотела поделиться с тобой волнением и радостью, чтобы разделить их поровну.

Дорога сузилась и зазмеилась между холмами. Вначале робкие и невысокие, они попадались все чаще. Их пологие склоны удерживали островки почвы, а спрятанный под нею камень хранил воду – мать жизни. Трепетный союз почвы и воды порождал травы и кусты. Изломанные и уставшие, они цеплялись в бытие узловатыми корнями и тянули, тянули из каменных тайников спасительную влагу.

Холмы вздымали караван все выше. Жара, испуганная близостью неба, осталась у подножия. Упоительная прохлада царила в чистом воздухе. Искореженные кусты сменились деревьями. С каждым извивом дороги они делались все выше и выше, пока не затмили собою солнце.

– Это кедры, – сказала Мария. – Я узнаю эти протянутые в стороны тяжелые ветви. Мне знакомы их срезанные вершины. Это благородное дерево. В древности зодчие прибегали к нему при возведении храмов.

– Ты ученая женщина! – изумилась Фаина.

– Нет, что ты. Я любила слушать своих мужчин. А среди них попадались опытные путешественники. Они говорили на разных языках, я старалась научиться каждому, дабы понимать их.

– У тебя было много мужчин, – согласилась Фаина.

– Иногда я пытаюсь вспомнить некоторых, – пожаловалась Мария, – и не могу. Их лица слились в какую-то странную маску. Один лишь Ираклий видится ярко и светло, как будто мы расстались утром.

– Может быть, это любовь? – спросила Фаина, понизив голос, словно говорила о чем-то непристойном.

– Да нет, – улыбнулась Мария. – Как можно любить человека, не зная его? А я ведь совсем не знала этого юноши. Он пришел вечером и ушел утром, как делали до него сотни других мужчин.

– Может быть, он запомнился тебе чем-то особенным?

– Нет, Фаина. Он – обычный юноша. Не думаю, что его страсть отличается от страсти других. Вот только глаза… Они у него необыкновенные: лучистые и ясные. Наверное, такие глаза бывают у старцев, которые постигли все. Впрочем, не мне судить о подобных вещах. Когда родился маленький, мне не пришлось гадать, чей он сын. На меня пытливо и строго смотрел Ираклий. Помню, как стало неловко под этим взглядом . Кожа похолодела и пошла дрожью.

Фаина огляделась по сторонам и, приблизив голову к голове Марии, тихо прошептала:

– Я думаю, что старый скиф неспроста приходил к маленькому Ираклию. И эта тяжелая золотая штука, которую он оставил в колыбели… Это не случайность, госпожа. Я видела, ты носила ее Широну. Что он сказал тебе о ней?

– Широн думает, что это украшение очень древнее и…- Мария замялась.

– Ты не хочешь сказать мне правду? – удивилась Фаина.

– Если бы я твердо знала правду и верила в нее, обязательно сказала бы.

– Хорошо, Мария. Однако обещай рассказать, когда придет время.

– Обещаю, Фаина.

Мария улыбалась, но губы ее дрожали: она вспомнила внезапное смятение во взгляде Широна…

***

– Да-да, Мария, – подтвердил он. –Удел царей. Такими словами, как ты понимаешь, не шутят.

– Я не царица. Я – блудница, – слабо пошутила Мария, чувствуя, как спирает дыхание. – Да и тот юноша, хотя он был и красив и статен, вряд ли царского рода. Он пас скот в наших краях. Я чувствовала запах животных, который сохранила его кожа. Он тщательно омылся перед тем, как придти ко мне, но даже мыльная голубая глина с берегов Хорива не сумела скрыть запах стада. Он – пастух. А пастухи не могут быть царями. Поэтами, философами, мудрецами, даже пророками, но не царями.

Широн задумчиво смотрел на бесценную пектораль.

– Не знаю, Мария, что тебе сказать. Все возможно в подлунном мире. Царства рушатся, и цари пасут стада. А бывает, что стада приводят пастуха к источнику, где он отдается сладостному сну и не осязает, как тонкая кисть выводит на лбу крест из елея. Все случалось в этом мире, все возможно. Мы – люди, нам не дано охватить божественную прихоть. Шутки Господа, как и гнев его, непредсказуемы и необъятны. Наш удел – покоряться им.

– Ты дашь мне совет, Широн? – встревожено спросила Мария.

– Дам, – ответил Широн. – Защищай сына, как защищает щенков злобная волчица. Дай ему столько света, сколько смогут объять его глаза. Исполняй все прихоти, даже если они покажутся тебе странными. Оберегай пектораль, она когда-нибудь украсит его грудь. Никому и ничего не рассказывай о ней, храни молчание, как мудрая сова. И главное – расти сына в любви и ласке. Это все, что я могу сказать тебе.

***

Мария не заметила, как погрузилась в думы. Фаина терпеливо ждала ее слов. Поняла, что не дождется, отодвинулась от хозяйки, огляделась и вдруг, не сумев сдержать себя, отчаянно вскрикнула.

Мария мигом очнулась от грез и устремила горящий взгляд на служанку. Грудь ее вздымалась.

– Что случилось, Фаина? Что испугало тебя? Ответь!

Фаина, не в силах говорить, подняла руку и указала на юг, туда, где в продуманной неторопливости брела голова каравана.

Мария проследила взглядом жест служанки и радостно вздохнула. Затем высоко подняла на руках мальчика и взволнованно молвила:

– Смотри, Ираклий, запоминай! Ты видишь самый великий город на земле. Это Рафат.

Солнце с монаршей медлительностью опускалось к западу. Непривычно мягкое, золотое, оно заливало теплым светом Голубое море. Пологие волны, прозрачные сверху, густо-синие у основания, вбирали в себя божественный свет и вспыхивали сказочными блестками, рождающимися и умирающими каждое мгновение.

Волны неспешно накатывали на просторный овал бухты, на берегах которой в изломанном и изысканном узоре лежали белые дворцы, храмы и густые сады. Серебряные купола плескались в оранжевом свете, рождая в густом воздухе изменчивые золотые блики.

Теплые ароматные дымы поднимались над многочисленными очагами. Запахи пряной пищи и соленого ветра причудливо смешивались в острый напиток, от которого до слез, до спазм в горле хотелось жить.

Караван преодолел горную гряду в самом низком месте. Горы, охраняющие Рафат, возвышались над перевалом, будто снисходительные богатыри над новорожденным братом. Заросшие густым лесом, они стремились вверх, к солнцу, пока лес не отступал и не оголял неприступные грозные скалы. Они гордо сияли белыми вершинами, такими яркими, что слепило глаза.

– Что это, Мария? – вскричала Фаина. – Что так сверкает там, наверху?

– Это снег, Фаина, – тихо ответила Мария, чувствуя, как восторженные слезы стекают по щекам и падают на грудь. – Мне рассказывали о нем мои мужчины. А я улыбалась в ответ, потому что не верила им. Господи! – воскликнула она. – Какие еще доводы нужны, чтобы понять, что ты есть! Слава тебе, слава! Я у ног твоих! Ты одарил меня великой радостью. Слава тебе!

* * *

Мудрые люди говорят, что однообразие обкрадывает жизнь. Наверное, так оно и есть на самом деле. Мария не допускала сомнений на этот счет. Тем не менее, никогда не была она так счастлива, никогда не жила более полно, чем в Рафате, хотя все дни начинались и заканчивались одинаково, будто из ночи в ночь повторяющийся блаженный сон.

Пение петухов предвещало скорый рассвет, небо на востоке медленно и неотвратимо наливалось зарей. Загоралась узкая полоска солнца, ночь в панике отступала, и вдруг разом обрушивалась в небытие.

Над Рафатом вставал день. Теплый, полный ароматов садов и моря. Распушенные благоухающие соцветия священного дерева ситтим созывали на пир пчел, отдавали им нектар и, опустошенные, падали на землю. Уборщики сгребали вянущие мелкие цветки в пологие холмики. Они ссыхались под солнцем и превращались в легковесный белесый пепел, срываемый ветром в воздух. Простой символ жизни: цветок раскрылся, отдал сладкий нектар, зародил новую жизнь и погиб. Дух его подхватил ветер.

Вслед за петухами и пчелами просыпался иудейский город. Сонные голоса хозяек будоражили утреннюю тишину. Обычно громогласные и желчные, они приглушенно переговаривались через низкие живые изгороди, отделявшие дома друг от друга: дети еще спали. Их сон – священный дар, тревожить его – великий грех. Утренние сны самые сладкие, самые яркие. Они будоражат малышей, трогают тонкие душевные струны, порождая щемящие и тревожные чувства – переживания будущего взрослого человека.

За иудеями пробуждался город исмаилитов. Спрятанный в лесных склонах гор, он обнаруживал себя стройными колючими минаретами и овальными куполами мечетей. Разноголосые муэдзины призывали к утренней, самой чистой молитве. Просыпались от ночного покоя очаги. Они нехотя дымили, проявляли упрямый нрав. Однако первый слабый огонь согревал их, очаги вздыхали, смиряясь с непреклонностью людей, и отдавали себя во власть пламени и спорых женских рук.

Последним, через паузу, будто демонстрируя превосходство, сбрасывал сон город христиан. Плавные чистые звуки колоколов накрывали Рафат. Искусно отлитая бронза рождала прозрачную волнующую музыку. Высокомерные иудейские книжники на секунду прерывали молитву и прислушивались к могучим торжествующим волнам.

Даже брюзгливый Исраэль отвлекался от утренних незамутненных раздумий, и чутко ловил отзвуки гимна.

– Нечего сказать, – признавал он, – эти христиане знают толк в музыке сфер. Здесь они первые. Если Господь не глух, а он точно не глух, то ему не устоять перед песней колоколов. Что ж, мы подождем. Даже если мы будем вторыми в очереди к Нему, он все же найдет немного времени, чтобы выслушать и нас.

Исраэль заканчивал речь и возвращался к записям. Подолгу размышлял о чем-то, качал седой головой. Глаза его, прикрытые дряблыми веками, чуть заметно шевелились под тонкой морщинистой кожей.

– Да, – вдруг решал он и открывал глаза.

Мария, убаюканная тишиной и покоем, вздрагивала.

– Что «да», Исраэль? – робко спрашивала она. Несмотря на то, что женщина более пяти солнц прожила в доме Исраэля, она никак не могла привыкнуть к его манере ведения дел.

– Мы дадим им денег, – пояснял Исраэль.

– Кому и сколько? – спрашивала Мария, готовясь записывать в толстую книгу.

– Мы дадим исмаилитам полторы тысячи сиклей на строительство новой мечети на священной горе заповедей.

Мария склонялась над чистой страницей.

– Нет! – вскрикивал он. – Ничего не пиши! Не порть пергамент. Это лучший пергамент, какой бывает на свете. Его изготавливают из кожи новорожденных козлят…

Исраэль замолкал, Мария внимательно ждала продолжения.

– Варварство! – вскипал Исраэль. – Дикость! Беззащитных козлят, еще не узнавших свет, убивать ради тонкой кожи… Впрочем, другого способа для выделки пергамента пока не изобрели. Что ж, значит, так тому и быть. А все же жаль невинных…

Исраэль грустно замирал. Мария терпеливо ждала.

– Нет, мы не дадим полторы тысячи сиклей на строительство новой мечети.

– Но почему?

– Потому что мы дадим три тысячи сиклей. И не под шесть процентов, а под пять с половиной. Нет, под пять.

– Но, Исраэль, – тихо возражала Мария. – Они сами попросили полторы тысячи под шесть процентов. Зачем же нам терять деньги?

– Мне не жаль потерять несколько сиклей на добром деле, – заявлял Исраэль и выпрямлялся.

– Но… – начинала Мария.

– Никаких «но», – отрезал он и через несколько секунд спокойно добавлял, – взамен мы потребуем долю новой гавани в бухте Смирения, которую они начали строить в прошлом сеэоне.

– А зачем нам это? – изумлялась Мария.

– А затем, – улыбался Исраэль, – что старая гавань быстро заиливается водами Арта, стекающего с гор. Еще пару солнц – и в старую гавань не смогут заходить большие корабли. Как ты думаешь, куда направят их хозяева груза, когда это случится?

– В новую гавань, – отвечала Мария.

– Ты догадлива, – кивал Исраэль. – Теперь понимаешь, как выгодно вкладывать деньги в благое дело? Бог тут же возвращает их сторицей, тем самым подтверждая, что в священной книге изложены незыблемые истины.

– Ты – богохульник и негодный человек, – щурилась Мария.

– Я? – изумлялся Исраэль. – Я , который под смехотворный процент дал три тысячи сиклей, – а это огромные деньги, – на строительство мечети? Где твоя совесть, Мария?

Наконец-то утренний совет заканчивал работу. Мария аккуратно укладывала книги в стальной сундук, сквозь днище прикованный толстыми скобами к каменному полу. Запирала огромный замок, отдавала ключ Исраэлю и бежала в свой флигель к Ираклию.

Исраэль оставался в лавке. К нему приходили люди, он выслушивал их просьбы и однообразно отвечал:

– Вы просите денег. А где их взять, эти деньги? У меня нет печатного пресса, и я не раскопал золотую жилу. Деньги – дорогой товар. За ними нужно охотиться, как на дикого вепря. А как известно, не всякая охота на вепря бывает удачной. Иногда охотник одолевает зверя, а иногда зверь одолевает охотника. Так и с деньгами. Впрочем, я не хочу отказывать в вашей просьбе. Приходите завтра, я постараюсь что-нибудь придумать.

Он замирал на жесткой скамье, глаза закрывались. Просители, стараясь не шуметь, неуверенно оставляли его наедине с мыслями.

Пять солнц назад так же смятенно покидала комнату и Мария. Она уже достигла выхода, когда Исраэль остановил ее:

– Погоди, женщина, продолжим наш разговор.

– Да, почтенный Исраэль, я слушаю вас.

– Во-первых, – сердито буркнул Исраэль, – не зови меня «вы» и «почтенным». В нашем языке нет различия между «вы» и «ты». Просто Исраэль. Во-вторых, никогда не слушай ту чепуху, которую произносит мой язык. Ты должна внимать мыслям. Вот – истинная речь.

– Но как я могу проникнуть в ваши… твои мысли, Исраэль? Ты стар и опытен, а я всего лишь блудница. Хоть это в прошлом, я не могу не помнить об этом. Я всю жизнь угождала мужчинам.

– Что ж, – усмехнулся казначей, – наши ремесла близки. Ты поймешь это очень скоро. Я хочу предложить тебе стать партнером в делах. Конечно, я не дам тебе большой доли. Десятой частью я готов поделиться, но не более. Что скажешь?

– Я не знаю, что ответить, – растерялась женщина. – Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь . Но я верю тебе, потому что ты – брат Соломона, а Соломон – достойный человек. И еще потому, что вождь скифов, который показался мне честным солдатом, о чем-то долго беседовал с тобой, прежде чем покинуть нас. Он верно охранял меня и моего сына весь долгий путь и не успокоился, пока не привел к твоему порогу. Я верю ему.

Исраэль терпеливо выслушал женщину. Вздохнул о чем-то, долго думал.

– Я не скажу, о чем поведал скиф. Это – тайна. Не пришло время вспоминать ее. То, что я узнал, вселило в меня интерес к тебе и твоему маленькому Ираклию. Но этого маловато. А вот то, что Соломон передал вексель на десять тысяч сиклей, уже чего-то стоит. Кроме того, он написал, что ты честна и верна слову. А этого много. Потому повторяю: я принимаю твои деньги в оборот и даю тебе десятую долю. Если Бог будет милостив к нам и пошлет удачу, ты умножишь капитал. Если нет – что ж, на то его воля. Оставайся в моем доме, я выделю вам флигель в саду. По утрам мы будем заниматься делами. Я научу тебя вести книги и составлять расписки. Днем ты сможешь воспитывать сына.

– Я польщена твоим предложением, Исраэль, – робко ответила Мария. – Но смогу ли я? Буду ли достойна твоего доверия?

– Жизнь покажет, – усмехнулся старик. – Зачем сомневаться в том, что будет, когда через короткое время узнаешь ответ?

– Я – христианка, Исраэль. Удобно ли будет мне жить в твоем доме? Что скажут люди?

– Что людская молва, когда мир в душе? – отмахнулся казначей. – Шум ветра и шорох прибоя. Ходи в свои храмы, молись тому богу, какому веришь. Я буду распоряжаться твоими деньгами, а душа – не моя забота. Сказано ведь в Книге: людям – тропы, а богу – души.

– Ты убедил меня, Исраэль, – улыбнулась Мария. – Ты говоришь просто и понятно. Люди привыкли заворачивать истину в шелуху из слов. Ты не из них. Я останусь в твоем доме. Сдается мне, что нам будет хорошо в нем.

* * *

Ираклия она нашла в саду. Малыш не любил комнат. Его мир обретался среди деревьев. Ароматные цитрусовые и терпкие ореховые деревья уживались друг с другом. Сладкая смоква поспевала в дальнем углу. Искореженные, будто подагрические старики, груши капризно и неохотно одаривали хозяев сочными плодами под тонкой шероховатой кожей. Поздней осенью созревали чужеземные яблони, привезенные с севера. Твердые, желто-оранжевые, в россыпи мелких темных пятнышек. Их запах, очень тонкий, становился ощутим, когда плоды подносили к самому лицу. Благоухание усиливалось теплом ладоней, в которых покоилось яблоко, будто драгоценный изумруд в гранитной породе.

Маленький Ираклий закрывал глаза от счастья, упиваясь изысканным ароматом. Он плакал, когда его заставляли оставить согретое яблоко и ложиться в постель. Он продолжал плакать в кроватке, задыхаясь без теплоты молчаливого друга. Тогда Мария разрешила ему почивать с яблоком.

– Ему так сладко, – сказала она Фаине, – пусть спит с этим диковинным плодом.

– Но ты совсем не знаешь его, – возражала Фаина. – Это не финик, не смоква, не хурма или дыня. Вдруг аромат его ядовит и ребенок умрет?

– Не говори так, – вздрагивала Мария. – Мудрый Исраэль никогда не вырастил бы в своем саду ядовитое дерево.

– Все дети, как дети, – жаловалась Фаина, – а этот – не таков. Тех одари вырезанной из дерева игрушкой, – и счастью нет предела. А Ираклию подавай то пергамент с цветными картинками (я даже не хочу знать, сколько денег ты отдала за него, наверное, корову можно купить), то эти странные плоды из далеких стран, то камешек, который он раскопал в корнях тута.

– Он таков, каким создала его природа, – возразила Мария. – Он добр и чуток. Чужое горе трогает его. Помнишь, прошлой луной пес Исраэля заболел и едва не умер от странной болезни? Он без сил лежал на подстилке, а маленький Ираклий целыми днями сидел подле него, гладил по голове и утешал своими смешными словечками. По утрам он сразу бежал к собаке, а когда та выздоровела и начала подниматься на ноги, как он радовался и смеялся! Нет, он – чудесный мальчик. Из него вырастет настоящий мужчина. А пергаменты – что ж, пусть будут и они. Вдруг он станет мудрецом и люди найдут успокоение в его мыслях. Мне для него ничего не жалко. Деньги, заработанные в чужих объятиях, будто очищаются, когда я трачу их на его удовольствия.

Ираклий сидел в тени ореха. Мария издали увидела его и затаилась в ветвях фундука, чтобы полюбоваться сыном. Ее поразил печальный и сосредоточенный взгляд ребенка, обращенный как будто внутрь себя. Пухлые пальцы слабо теребили давешний камешек, найденный в корнях тутового дерева. Мальчик весь отдался своим мыслям, он словно покинул этот мир, полный ароматов и ярких цветовых пятен.

Мария неожиданно всхлипнула, тугой ком подкатил к горлу. Сердце заныло в тяжелом предчувствии. Она стремглав бросилась к сыну, схватила его на руки, прижала к груди. Он медленно возвращался в жизнь, она услыхала его частое дыхание на плече, детские руки обхватили ее шею.

– Почему ты грустил, сын мой? – спросила Мария.

– Я не знаю, – ответил Ираклий. – Кто-то говорил со мной, а я слушал.

– Но кто? Здесь нет никого!

– Я не знаю, – повторил Ираклий. – Наверное, это были ангелы. Ты говорила мне о них, помнишь?

– Ты запомнил мой рассказ? – удивилась Мария. – Я не могу себе этого вообразить, ведь я шепнула тебе об ангелах в канун нового солнца. Давно, два сезона назад. Ты был совсем маленький.

– Я помню, – отозвался Ираклий.

– А что ты еще помнишь? – спросила Мария и замерла в ожидании ответа. Почему-то зябко и стыло показалось ей в уютном саду.

– Я многое помню, – ответил мальчик. – Я помню звезды, помню косматого воина, его слова.

– Ты обманываешь меня! – вскричала мать. – Ты уже потом услыхал о нем, и тебе показалось, что ты помнишь. А это невозможно! В те времена ты лежал в колыбели. Дети не могут помнить того, что случается в таком возрасте.

– Я помню, – настаивал Ираклий, – я даже могу повторить его слова, хотя не понимаю, что они значат. Мне кажется, я когда-нибудь узнаю их смысл.

Он улыбнулся.

– Я помню, как ты подняла меня на руках и показала Рафат. Было очень красиво. Солнце грело море, а волны шли к берегу.

Мария осторожно опустила ребенка на землю.

– Что интересного ты увидел сегодня в саду? – спросила она, чтобы переменить разговор. Уж очень тревожно сделалось на душе. Она ощутила, как подрагивают кончики пальцев.

– Листья на яблонях пожелтели, – ответил Ираклий. – Мне кажется, они скоро опадут. Яблоня собирается заснуть. Но ты не бойся, это ненадолго. Пройдут дожди, и она проснется. Яблоня не любит коротких дней в сезон дождей. Она поспит, наберется сил, и вновь даст чудесные плоды. Она – необычна, но это потому, что ее родина далеко от Рафата. За горами, за пустыней, за следующими горами.

– Откуда ты знаешь об этом? – тихо спросила Мария. – Тебе кто-то рассказал?

– Нет, – ответил Ираклий. – Кто мне мог рассказать? Для этого нужно знать, а никто не знает. Только я.

– Ты говоришь странные вещи, – выдавила из себя Мария. – Ты пугаешь меня.

– Не бойся, мама, – ответил сын. – Тебе нечего бояться. И странного ничего нет: я говорю потому, что знаю. А знаю потому, что помню. Мне кажется, я многое помню. Однажды я вспомнил, как по земле катилась вода и прятала под собой все-все. И знаешь, что я узнал?

– Что? – с ужасом прошептала Мария.

– Это повторялось в давние времена много-много раз.

* * *

Исраэль выслушал Марию молча и внимательно. Покачивал седой головой, покашливал, шевелил седыми бровями.

– Я не знаю, что сказать тебе, Мария. Возможно, ты должна радоваться, а, может быть, и нет. Я всего лишь старый скряга, который умеет обращаться с чужими деньгами. Если бы ты спросила меня о ценах на пшеницу в следующем сезоне, я ответил бы с точностью до карата. Что касается Ираклия, то тебе лучше обратиться к святым людям. Они есть у христиан, есть у исмаилитян, есть и у нас. Поговори с любым из них, а хочешь – со всеми по очереди. Так сказать, для верности. Не думаю, чтобы ты получила дельный совет, но попробовать все же стоит.

– Мне слышится неверие в твоем голосе.

– Ты не ошиблась, Мария. Годы, проведенные вместе, не прошли даром. Ты научилась слышать мои мысли. А сомневалась, помнишь? – старик улыбнулся, и Мария вдруг увидела, что Исраэль очень постарел. Потемнела кожа на лице и руках, углубились морщины. Исчезла прежняя озорная искра в глазах.

– Ты что-то скрываешь от меня? – вскинулась она. – Говори. Не бойся сказать правду, ведь я – твой друг.

– Никогда не сомневался в этом, женщина, – ответил он и смолк. Мария ждала со страхом и внезапной горечью, возникшей во рту. – Ты права, я таил неприятную весть, но пришло время раскрыть ее. Я умираю. Болезнь поселилась во мне не так давно, но аллюр ее скор. Я чувствую, как поедает она мое тело.

– А что говорят лекари? – всполошилась Мария. – Ваши лекари – лучшие в городе.

– Они не в силах помочь. Мне вынесен приговор, который приходится принимать во всем величии. Хотим мы или нет, они свершатся. Кто мы в этом мире, как не возомнившие о себе мясо и кости? Бывает, мы возносимся до небес и мним себя равными Богу. Тогда он отвечает, как и должен отвечать. Он укалывает нас отравленной иглой, и воздух медленно покидает нас, словно вино из дырявых мехов. Мы еще бодримся, улыбаемся, радуемся успехам, а она уже сидит в нас, наша болезнь, и неустанно занята тем, чтобы вернуть туда, откуда мы пришли: в прах. Вот и мой черед. Все случится скоро, я хочу сделать распоряжения.

Мария ошеломленно внимала старику. Ее заботы о сыне вдруг отступили вглубь и затерялись на фоне внезапно выросшей глыбы неизбежного.

Она села на скамью и прошептала:

– Говори, Исраэль, я буду записывать.

– Нет, – ответил Исраэль, – ты все запомнишь, потому что распоряжения мои просты. Ты, Мария, – единственный человек, который вытерпел меня в моей старости. Дети презрели меня, я не помню их лиц. Я для них – бездушный ростовщик, дом мой противен им. Что ж, на все воля Божья. Жены мои умерли. Я не знаю, любили они меня или нет. Теперь это неважно. Соломон, брат мой, далеко. Ему пришелся по душе Ясс, пустыня между Яссом и Рафатом разделила нас навсегда. Что ж, и на это воля Божья. Осталась ты, Мария. Я подготовил и скрепил печатью этот документ.

Он достал из сундука большой лист пергамента.

– Познакомься с ним, Мария, ибо в нем моя последняя воля. Ты продолжишь дело, я оставляю тебе все. В последние дня я посвящу тебя в предприятия, коих ранее не касалась. Знаю, ты не подведешь меня.

Мария ощущала себя раздавленной обрушившимися на нее огромными вестями.

– Господи, Исраэль, то, что ты говоришь – ужасно. Я не смогу управляться без тебя. Меня сомнут вероломные должники и просители.

– Не бойся, Мария, – усмехнулся Исраэль. – Ты не такая уж беззащитная женщина, какой пытаешься казаться. Ты выбралась из постели блудницы, родила сына, пересекла исполнскую пустыню, преодолела страх и отчаяние пред новой жизнью. Ты сумела стать мне верным помощником и советником. Твоя чистая совесть была главным судьей моих решений. Ты – владелица огромного состояния. Соединенное с моим, оно превысит богатство самого Рафата. Тебе будут завидовать правители многих стран…

– Но ведь это опасно! – вскричала Мария.

– Видишь, ты уже изрекаешь разумные вещи. Конечно, опасно. Если бы мы не предусмотрели эту опасность, и не оформили богатство как надо. Иудеи – мудрые казначеи. Наша система векселей надежнее любого золота, спрятанного в тайниках. Тайник можно найти, и тогда горе владельцу. А наши деньги найти нельзя. Есть только листы пергамента, которые никто не сможет прочесть. Кроме нас. Кому они нужны? Варвар врывается в дом и уносит с собой статуэтку из бронзы. Он думает — это и есть богатство. Глупец. Богатство здесь, – Исраэль открыл сундук и погладил листы пергамента. Тысячи листов, много тысяч. Покрытых танцем загадочных букв.

Мария молчала.

– И не забудь о том, что хранится на дне сундука, – добавил Исарэль. – Там лежит тайна, а, может быть, и разгадка тайны. Береги ее. Это все, что я хотел сказать.

– Я услыхала тебя, Исраэль, – ответила женщина. – Я не подведу . Ты можешь уйти спокойно.

– Спасибо, Мария, – ответил казначей. – А теперь я хочу отдохнуть. Я устал, Мария.

* * *

Три солнца минуло с того дня, как старый Исраэль завершил земной путь. Три солнца Мария пыталась вести дела, как почивший казначей.

Наконец, женщина поняла: она – не Исраэль. Хватит подражать тому, кто не похож на тебя ни телом, ни духом. Исраэль ушел, плоть его превратилась в кладбищенскую землю. Такова воля Божья. Так тому и быть. А значит – долой его привычки и манеры. Пора становиться собой. Пусть люди увидят ее лицо.

Мария сбросила стариковские наряды. Теперь ее украшали яркие, легкие, как дуновение ветра, шелка. Их везли с далекого Востока, где прожорливые червячки неустанно тянули бесконечную невесомую нить. Благородное серебро и изумруды украшали ее руки и шею. Она как будто стала выше. Изменилась походка. Тело, утратившее девическую плавность, сделалось сухим и стройным. Из зеркала на Марию глядела зрелая женщина с яркими запоминающимися чертами. Решительно и смело блистали глаза цвета опала. Длинные волосы открыто ниспадали на плечи. Движения обрели уверенность, речь — сухость и сдержанность. Многочисленные просители уважительно и покорно ожидали ее решений.

Неожиданно для себя она обнаружила, что обладает даром проникать в замыслы собеседников. «Эх, Исраэль, – думала она , – не знаю как, но ты сумел этого добиться! Мир тебе!»

Речь просителя едва начиналась, а Мария уже понимала, чего он хочет, лжет или излагает правду, и имеет ли смысл его предприятие.

– Я помогу тебе, – обрывала она посетителя и называла свои условия.

– Я не смогу участвовать в твоем деле, – отрезала другим, и те уходили, зная, что перечить ей не следует.

Ее конкуренты в Рафате и других городах Скинии уважительно качали головами:

– Ах, эта Мария, – жаловались они, – опять опередила наши планы. Откуда она взялась? Она ведь даже не иудейка. Где разыскал ее Исраэль, да будет земля ему пухом?

Они теребили ее имя, но втайне восхищались волей и волчьей хваткой.

Три солнца Мария пыталась внести свет в опустевший дом Исраэля. Тщетными были ее усилия. Исраэль ушел, дом умер вслед за ним. Душа его истаяла. Стены стояли крепко, но дома не было. Остался склеп, в котором обитали живые люди.

– Так больше не годится, – наконец заявила Мария. – Дом умер, пришло его время. Мы снесем его и построим новый. Пусть в нем поселится солнечный свет, морской воздух заполощет занавеси, в саду схоронятся косули , и споют глупые песни павлины. Да будет так.

Фаина, постаревшая, но все такая же неуступчивая, протестовала:

– Что ты затеяла, Мария? Строить дом? Да ты знаешь, что строительство – верный путь к нищенской суме? Нас обворуют и пустят по миру. А грязь? А шум? А ругань десятников? И где мы будем жить, пока идут работы?

– Успокойся, Фаина. Мы совладаем с кучкой рабочих. Несколько дней назад я сумела вернуть долг германцев, которые заимствовали у Исраэля, когда тот был молодым и сильным. Исраэль считал эти деньги утраченными. Он смирился с их потерей, как с неизбежным злом. А я – вернула. Думаю, эти варвары до сих пор сидят вокруг костров, кутаются в свои вонючие шкуры и не понимают, что произошло. Так что со строителями мы справимся. А жить будем в саду. Разве ты забыла путь через пустыню? Плохо было нам в шатре под звездами?

– Конечно, – заявила Фаина, – как я сразу не догадалась? В саду. Где же еще? Признайся, это затеял Ираклий. Только он мог додуматься до подобной глупости. Он без старого сада не проживет и дня.

– Верно, он любит сад, в нем прошла его жизнь. Здесь он учился ходить, здесь познал грамоту. Учителя по сей день приходят к нему, и он постигает науки в тени любимых яблонь. Что в том плохого? Деревья – лучшие друзья из всех возможных. Они принимают твои страхи, горе и радости. Они тихо сочувствуют тебе. Да, они не умеют ответить, но как полновесно и мудро их молчание. Мы поставим шатер в саду и будем любоваться цветением, наслаждаться ароматом роз, гудением пчел, сиянием солнца, теплотой летнего дождя и яркой радугой после него. А хурма, Фаина? Помнишь дни, когда созревает хурма?

– А все то же мы не могли бы получить, живя в гостином доме, которых в Рафате множество? Есть и с садами, и даже с купальнями с морской водой.

– Могли бы, – согласилась Мария, – но будет так, как сказала я, Фаина.

– Ты – моя хозяйка, – отрезала служанка. – Я, конечно же, подчинюсь твоей воле. Но знай, что я уже не молода и мне будет нелегко услуживать в походных условиях. Знай также и то, что характер твой испортился. Ты стала властной, как капризная знатная дама. Если, не дай Бог, какой-нибудь царь женится на тебе, он совершит немыслимую глупость, потому что власть его закончится в минуту, когда он наденет на твой палец кольцо.

Мария рассмеялась и привлекла к себе служанку.

– Я люблю тебя, Фаина, – сказала она.

Сквозь одежду Мария почувствовала, как ссохлось тело служанки, как тонки и податливы ее ребра. Ей вдруг до боли в груди стало жаль женщину, делившую с ней тяготы ее пути. Что видела она в своей жизни, кроме беспрестанной работы на благо маленькой семьи?

– Фаина, – голос Марии дрогнул, – я хочу, чтобы ты стала мне сестрой. Наймем молодых служанок, они с легкостью управятся с домашней работой. Отдохни. Насладись праздностью. Хочешь, я найму корабль, и ты увидишь другие страны? Говорят, они красивы. Хочешь?

Фаина смахнула слезу и улыбнулась:

– Нет, Мария. Мне привычно и тепло в твоем доме. Ты давно мне сестра, хоть и не слушаешься меня. Ну и ладно, ведь ты умна. Не мне чета. А новых служанок не нужно. Пока справлюсь. Придет время, я сама попрошу подыскать мне замену.

– Как знаешь, Фаина. Мое предложение сохраняет силу, пока я жива. Одно твое слово, и я исполню его. А что это за разговоры о моем замужестве? О каких царях ты поминала?

Фаина испуганно пискнула и попыталась улизнуть. Мария цепко ухватила ее за юбку. Фаина дернулась, юбка напряглась, грозя покинуть тело служанки.

– Говори! – потребовала Мария.

– Мне нечего сказать, – отбивалась та, – на рынке всякое можно услышать.

– Ладно, Фаина, – приказала Мария, – садись и рассказывай.

Фаина нерешительно присела и виновато поглядела снизу вверх на хозяйку.

– На рынке болтают, что молва о твоем богатстве, уме и красоте стали достоянием многих стран. Знатные люди и даже цари готовы искать твоей милости.

– Моей милости? – удивилась Мария. – Ты всерьез?

– Конечно, госпожа. Ты умна и богата…

– Это я уже слыхала, – перебила Мария, – но ты что-то сказала о красоте.

Фаина выпрямилась:

– Да, ты – красива. Жаль, что тебе это неизвестно. Заботы и бесконечные дела с жадными и хитрыми просителями не оставляют времени осознать это. А ты похорошела. Ты расцвела. Я не знаю, чем можно объяснить такую весну, ведь ты не знала мужчин с тех пор, как мы покинули Ясс. Без мужчины женщина вянет, как позабытый плод в фарфоровой вазе, но только не ты. Мария. Ты превратилась в красавицу. Твои глаза сияют, кожа светится. Достаток, успех и любимый сын вернули молодость.

– Ты поразила меня, – призналась Мария. – Я оглушена нежданной вестью. Вот уж никак не думала, что женщина вновь проснется во мне. И что, мной интересуются достойные люди?

– Весьма достойные, – улыбнулась Фаина. – Их беда в том, что они не знают тебя, как знаю я. Иначе бы они даже не думали о тебе.

– Неужто я так плоха? – слабо удивилась Мария.

– Ты – дерзкая, коварная и беспощадная волчица. С тобой покойно, пока ты благоволишь человеку. Но стоит оступиться, как ты не оставляешь ему шанса.

– В делах нельзя оступаться, – решительно возразила Мария. – Это – война. В ней не бывает третьей стороны. Есть только две: победители и проигравшие.

– Тебе виднее, – согласилась Фаина, — но только поверь мне: оступиться может каждый. Таков закон жизни. Иногда это случайность. А случайность должна быть прощена. Но ты не такова: бывший соратник уже лежит в поле с порванным горлом, и жадные грифы копошатся в его останках.

Мария побледнела:

– Зловещий портрет выводит твоя кисть.

– Это правда, Мария, – ответила Фаина. – А правда чурается кружев и украшений.

Мария молчала. Потом вымученно улыбнулась:

– Что ж, Фаина, так тому и быть. Видно, не суждено мне вновь лежать в постели с мужчиной и ласкать его тело. Жаль. Иногда этого не хватает. О чем еще говорят на базаре?

Фаина заметила, как Мария украдкой смахнула робкие слезинки в уголках глаз. Служанка заторопилась с ответом, чтобы не выдать своей наблюдательности:

– Ждут хорошего урожая зерна. Говорят, разлив Арта в нынешнем сезоне обилен и долог. Он принес богатый ил, который осел на полях.

Мария кивнула:

– Это правда. Я ходила смотреть на впадение Арта в Голубое море. Его могучее течение прорыло под горами новое русло, еще более широкое, чем прежде. Арт полноводен, но воды его прозрачны. На дне видны камни. Это означает, что ил осел в долинах. Быть урожаю. Я уже дала распоряжение продать остатки зерна прошлого сезона. Новый урожай будет обилен, а зерно дешево. Цены на мясо упадут. Наши фабрики на севере выгодно закупят шерсть. Прибыль от выделки ткани обещает быть огромной.

– Мария, – обиделась Фаина, – это я сообщаю новости.

– Да-да, прости меня, – улыбнулась Мария. – Что еще ?

– Болтают о войне на далеком Востоке.

– Наверное, и это правда, – задумалась Мария. – Шелк уже подорожал.

– Все, – возмутилась Фаина, – я ничего больше не буду говорить! У меня полно дел!

– Я молчу, Фаина, – рассмеялась Мария. – Молчу, как рыба тала.

– Рыба тала не такая уж молчунья, – съязвила Фаина. – Когда ее чистят, она громко ухает.

– Это ужасно! – возмутилась Мария. – Как можно разделывать живую рыбу?

– Ты ведь знаешь, что когда тала засыпает, в ее мясо проникает яд из костей. Человек, съевший снулую талу, умирает в жутких мучениях.

– Я запомню это, – отозвалась Мария. – Рассказывай дальше.

– В пустыне появился новый пророк. Его зовут Захария. Говорят, он несет весть, врученную самим Господом. Люди идут за ним, бросая дома.

– Что же он проповедует? – заинтересовалась Мария.

– Я не разбираюсь в таких вещах, – созналась Фаина, – но кое-что понятно даже мне. Он утверждает, что Бог один. Нет бога исмаилитского, христианского или иудейского. Это церковники поделили его между собой и пользуют в свое благо. Захария хочет разрушить нынешние храмы, а на их месте возвести храм Единого Бога, одного для всех. Всякий сможет придти в такой храм и будет услышан.

– Что ж, – ответила Мария. – Это разумная идея. Думаю, за ним пойдут многие. Люди устали от взаимного недоверия и вражды.

– За ним уже многие, – подтвердила Фаина. – Хотя сдается мне, что разрушать старые храмы – варварство. Их возводили с Богом в душе. Каждый камень полит потом праведного труда. Пусть стоят, как стояли. Вот что мне думается.

– Пожалуй, ты тоже права, – задумалась Мария. – Хорошо, что не приходится выбирать между столь различными мнениями. Слава Господу, нас это не касается.

Фаина усмехнулась:

– Боюсь расстроить тебя, Мария, но ты заблуждаешься. Мне кажется, всем нам придется сделать выбор.

– Почему? – удивилась Мария. – О чем ты?

– На рынке утверждают, что Захария направляется в Рафат.

* * *

Пришли рабочие, и за три дня разобрали дом Исраэля. Был дом – и нет его. Только светлое пятно – выцветшая тень строения – осталось на земле. Мария долго стояла на границе пятна, не решаясь ступить внутрь его. Что-то удерживало от короткого шага. Что? Память о старом казначее или запах пищи, которая когда-то поспевала на очаге? А, может быть, отзвуки детского плача по ночам и тихие слова успокоения матерей, жен Исраэля? Скрип пера по плотному перу пергамента или затаенный смех казначея, полный иронии и превосходства? Мария не знала ответа. Стояла и не могла пошевелиться, смутно понимая, что этот шаг не просто шаг через границу бытия и небытия. Он окончательно отрывал ее от прошлой Марии – мягкой, безропотной блудницы. Короткий шаг решительно расторгал мирный договор между ее прошлым и будущим.

Она стояла и не могла шевельнуться.

Десятники молча наблюдали за ней, не желая оказаться на пути охвативших ее чувств. Повидавшие на своем веку многое, эти мужчины терпеливо ожидали решения.

Где-то вдалеке ударили колокола. Торжественный перезвон медленно поплыл над городом. В воздух взметнулись голуби. Беспорядочный шелест крыльев на время перекрыл звучание бронзы. Но вот шумные стаи опустились на крыши и площади. Музыка храмов возобновила угасающий полет.

Мария глубоко вздохнула и решительно шагнула через смутную границу умершего дома.

Рабочие зашевелились и заговорили разом. Мария оглянулась на них и громко объявила:

– Начинайте с Богом. Вы слышите колокола? Это благословение! – она указала рукой в небо, где затухали царственные звуки. Быстрыми шагами женщина покинула площадку, прошла в сад, к шатру, где ожидали ее Ираклий и Фаина.

Мальчик молча глядел на мать. Ясно и прямо, не отводя глаз. Она кивнула ему:

– Мы начали строить свой дом.

Ираклий продолжал хранить молчание. Редкое качество для ребенка – обдумывать слова, что предстоит выпустить в мир.

– Что скажете? – спросила Мария.

– Ничего хорошего не скажу, – вступила Фаина.

– Почему? – вздохнула Мария.

– Потому что никто не приступает к постройке дома без торжественного молебна. Ты не пригласила священника.

– Я не знала, какого пригласить, – примирительно ответила Мария. – Христианского? Исмаилитского? Иудейского? Ответь мне, Фаина, кого? Кто сыграл в нашей жизни главную роль? Христиане, которые родили меня? Исмаилиты, хранившие нас в пустыне? Или иудеи, научившие жить и зарабатывать деньги честным трудом. Кто? Ты не знаешь? И я не знаю. Пригласить всех невозможно, они чураются друг друга. Каждый из них признает правоту лишь своей религии. Не нам выбирать между ними. Истина спрятана глубоко. Мы не разыщем ее, даже разбив окрестные горы.

Фаина потерянно молчала. На слова Марии откликнулся Ираклий:

– Бог накажет нас. Вода поглотит наши дома. Так будет, так уже было.

– Зачем ты произносишь столь страшные слова? – ужаснулась Мария. – Неужели из-за подобной мелочи Господь покарает нас?

– Все на свете состоит из мелочей, – ответил мальчик. – Из крохотных кирпичиков. Если их сложить неправильно, мир рухнет.

– Откуда ты знаешь об этом? – вскричала мать.

– Знаю, – тихо ответил мальчик. – Так будет. Можно я пойду к яблоне?

Женщины остались вдвоем. Молчали. Мария утирала слезы.

– Что скажешь, Фаина? – спросила она.

– А что тут можно добавить? – буркнула служанка. – Я никогда не доверяла мужчинам из дальних краев.

– Полно полоскать это, Фаина, – оборвала Мария. – Что мне думать о моем сыне?

– Думай, что хочешь, но только знай: нас ждут трудные дни.

* * *

Ираклий… Ираклий…

Мария вспоминала его младенческие годы, первые шаги, забавный лепет. Ираклий…

Она отдала его в обучение христианским монахам. Те отчаялись чему-нибудь научить его.

– У него светлая голова, – объяснял Марии старый седой монах, – но ум его не принимает истин. Он не способен к вере, а без нее немыслимо обучать слову Божьему.

– Объясните, отец! – взмолилась Мария. – Я не понимаю!

– Он не принимает слова писания на веру, а это – великий грех. Сказано, что Бог сотворил землю за семь дней – и этому надлежит верить. А твой сын берется доказывать, что сие невозможно. Адам и Ева породили людское племя, а Ираклий смеется над этим, утверждая, что и это немыслимо. Откуда, спрашивает он, взялись черные люди, и желтые люди с узкими глазами? Мы не в силах донести до него несложную аксиому: только вера способна одолеть сомнения.

– Может быть, вы рано сдались? – спросила Мария. Голос ее дрожал. – Мой мальчик должен учиться.

– Только не у нас, – отрезал монах. – Он сеет зерна неверия в умах товарищей. Горькими будут всходы. Слово Божье – межа средь полей, что возделывают люди. Преступивший межу – вор и злодей.

– Что же мне делать? – вскричала Мария. – Мальчик ни в чем не виноват! Я хочу, чтобы он стал образованным человеком.

– Попробуй отдать его в хедер, – ответил монах. – Иудеи терпеливы и хитры. Может быть, у них получится. Впрочем, я убежден: ты понапрасну тратишь усилия. Духовное образование не для Ираклия.

Напророчил старый монах. Сбылись его мрачные предсказания: иудеи отказались учить мальчика. Исмаилиты не стали исключением в этом печальном ряду.

– Что мне делать? – горевала Мария. – Я – богатая женщина, на мои деньги можно скупить весь Рафат, но я бессильна пред упорством церковников.

Фаина сочувственно гладила госпожу по спине. Ираклий сидел рядом с матерью, неподвижный и задумчивый.

– В хедере говорили, что в старой бухте, прямо над водой, поселился ученый человек по имени Барух. Он – иудей, но иудеи изгнали его из своей общины.

– За что? – спросила Мария. – Может быть, он гадкий человек и совершил гнусное преступление? Иудеи просто так не изгоняют соплеменников.

– Он – философ, – ответил Ираклий. – Но его философия не угодна иудеям, потому что он – безбожник.

– Какой ужас! – воскликнула Фаина. – Как же он живет на свете?

– Он сын богатых родителей, – объяснил Ираклий, – и не нуждается в деньгах.

– Не все деньги, – ответила Мария сыну, – человеческая душа жаждет Бога, а его – бродит во мраке.

– Я хочу, чтобы он стал моим учителем, – заявил мальчик. – Я выучусь и помогу его душе выбраться к свету.

* * *

Когда-то в этом месте старой бухты был причал. К нему приходили рыбаки в своих лодках и продавали хозяйкам свежий улов. Со временем рыбный рынок переместился ближе к устью Арта. Лодки рыбаков, подобно стрелке компаса, смотрящего на север, дружно повернули к новому торговому месту.

Старый причал обветшал. Доски настила сгнили и осыпались. Сохранились одни лишь сваи. Словно постаревшие атланты, они продолжали подпирать огромное небо над Рафатом. Сваи были изготовлены из северной лиственницы, дерева причудливого и редкого. С годами их прочность только увеличивалась. Стальной топор отскакивал от могучих стволов.

К старому причалу приходили мальчишки и до синевы губ ныряли в теплое голубое море. Замерзнув, они, будто обезьянки, взбирались на сваи и, собрав в комок тщедушные тела, грелись на мягком, как материнская ладонь, солнце.

Однажды у старого причала появился землемер. Он методично обмерил участок, нанес на лист пергамента точки, означавшие сваи, и удалился. Молча, важно.

За ним пришли рабочие. Застучали топоры, зазвенели пилы. На сваи лег новый настил – широкий, в два наката, сложенный из толстых кедровых досок. Доски пахли лесом и печалью. Было слышно, как они слабо потрескивают под лучами солнца, отдавая остаток жизни соленому бризу.

Затем к причалу на длинных веревках притянули могучие столбы, вырезанные из векового дуба. Кряхтя и надрываясь от неподъемной тяжести, рабочие сложили из стволов просторный каркас.

Будто из редеющего тумана проявлялся замысел зодчего. Над пологими волнами Голубого моря, опершись на могучие сваи, не касаясь глади вод, летел к горизонту дом-парусник. Ветер гудел в стройных и высоких мачтах. Дом поскрипывал на свежем ветру и принимал упругими бортами разбежавшийся прибой. Пена скатывалась по пригнанным доскам и невесомыми клочьями падала в море. Бронзовая рынва звонко салютовала восходу и закату солнца.

Дом готовился принять капитана, и он явился: низкорослый, полный, с круглым лицом взрослого ребенка и рассеянным взглядом мечтателя. Рыжая шевелюра сверкала на солнце.

Он осторожно взошел по скрипучему трапу на корабль и испуганно огляделся по сторонам, будто боялся, что шальная волна сбросит парусник со свайного пьедестала и понесет через необъятный океан к далеким и загадочным берегам.

Капитана звали Барух.

К нему пришли Мария с Ираклием.

Мальчик восхищенно рассматривал дом. Его забавляла игра густых соленых волн под настилом. Их звонкие удары о доски порождали мириады мелких брызг. Воздух насыщался водяной пылью и расцветал молниеносными искристыми радугами.

– Как красиво! – радовался ребенок. – Видишь, нам нечего бояться.

– Не знаю, сын мой, – ответила Мария. – Не всякий может выстроить такой дом. Это правда. Но что в душе его хозяина?

– Оставь сына, Мария, – услыхала она и обернулась.

Позади нее стоял Барух. Он обращался к женщине, но глаза его ощупывали мальчика. Ираклий замолк и впился взглядом в загадочного ученого.

– Оставь его, не бойся. С ним не случится ничего худого. Мне нравятся его глаза. Они говорят об уме и поисках смысла. Иди домой, Мария.

– Но я хотела бы вначале поговорить с вами, – ответила мать.

– Зачем? Что ты хочешь узнать?

– Чему вы можете научить Ираклия? Какому поприщу подготовите?

– Я буду учить его размышлять, – заявил Барух и поднял на Марию глаза. Она невольно отступила на шаг: такой силы и пронзительности был его взгляд. Тяжелый, будто удар молота, он ошеломил ее:

– Я попробую освободить его разум от пут и отправить в вольный полет по Вселенной. Он познает мир и его законы. Он отбросит догмы и попытается дать всему свои имена. А поприще – что ж, – его он выберет сам. Моя задача – сделать его свободным.

– Этого и много, и мало, – возразила Мария. – Свободный ум – великое чудо, но вокруг люди. Простые люди. Не будет ли он одинок и гоним, как?..

Она запнулась.

– Как я? – улыбнулся Барух. – Все может быть. Люди глупы. Глупость не терпит пытливого анализа. Он для нее – песчинка в жемчужной раковине. И колет, и ранит, и жжет, и саднит. Она грозит моллюску потерей покоя, и тот, защищаясь, принимается пеленать песчинку бесценным перламутром. Боль проходит. Глупость думает, что победила песчинку, но когда ловкий ныряльщик достает с морского дна раковину и извлекает из нее жемчуг, то что делает он с раковиной?

– Выбрасывает за борт, – ответила Мария.

– Верно. Остается жемчужина. Она сверкает и радует глаз. А раковина? Кто вспомнит о ней?

Мария улыбнулась.

– Моим наставником был старый Исраэль. Он хотел, чтобы я видела мысли человека сквозь реку его слов. Я старалась усвоить эту науку. Думаю, что-то мне удалось. Я слушаю вас и не вижу подвоха. Возьмите моего мальчика, научите его тому, что знаете сами. Когда я смогу навещать его?

– В любой день, кроме сабат. В этот день мы будем молиться.

– Но ведь вы – безбожник! – воскликнула Мария. – Простите, но так говорят о вас.

– Не верить писаным людьми книгам – не есть безбожие, – ответил Барух. Голос его стал жестким. – А Бог…

Он развел руки и, улыбнувшись, взглянул в небо.

– Бог – не в книгах. Он в море, воздухе, солнце и свежем ветре. Он повсюду. Как можно быть безбожником, когда твоя душа видит Его во всем? Помни о выброшенной за борт раковине, Мария. Но любуйся – жемчужиной.

* * *

– Думал ли ты, что есть путь? – спросил Барух.

Раннее утро обнимало Рафат. Солнце, еще сонное, прохладное, едва поднялось над морем. Шумели за спиной кедры: их огромными кронами играл восточный ветер.

Ираклий сидел на гладком, вылизанном ночным прибоем песке. Рядом с учителем он чувствовал себя надежно и уютно. Наверное потому, что впервые за недолгую жизнь ощутил рядом с собой мужчину. Друга и наставника. Твердого в суждениях, смелого и честного. Иногда слабого и беспомощного. Порой забавного. Выяснилось, например, что Барух боится воды и не умеет плавать.

– Зачем же ты выстроил дом на море, если пугаешься его? – удивлялся мальчик.

– Я не страшусь моря, – улыбаясь, возражал Барух. – Я боюсь утонуть. Это разные вещи. Когда дно уходит из-под ног, я теряю дыхание и лишаюсь воли к жизни. Думаю, это болезнь. А болезнь можно излечить. Пока не знаю как, но обязательно узнаю. А море – оно прекрасно. Оно дарит радостью и величием. Знаешь почему?

– Нет.

– Оно презрело время. Оно – вечно. Когда ты вечен, можно не оглядываться на то, что имеет срок. Мы еще будем говорить о времени, но не сейчас. Я повторю свой вопрос: что есть путь?

Мальчик задумался. Затем взял в руку потемневшую ветку, выброшенную морем. Нарисовал два кружка размером с сикль.

– Вот Ясс, – указал он на один из них. – А вот Рафат. Мы шли по пустыне к Рафату и вот наш путь.

Он соединил кружки прямой линией.

– Хорошо, – сказал учитель и поднял створку раковины. – Вот я рисую иной путь. Смотри, он более кривой и длинный, но тоже соединяет города. А вот третий путь, он еще длинней. Сколько всего путей между городами?

– Множество, – ответил мальчик.

– Верно, – кивнул Барух. – Их множество, но в результате каждого из них, даже самого долгого, мы преодолеем одно и то же расстояние. Так что же важнее: путь или расстояние?

Ираклий молчал, обдумывая ответ. Палочка вычерчивала на влажном песке загадочные символы.

– Думаю, путь важнее, – наконец ответил он.

– И я так полагаю, – улыбнулся Барух. – Эти две точки, что ты нарисовал, могут иметь совершенно иное значение, если представить, что первая из них – рождение, а вторая – смерть. Это расстояние отмерено каждому на земле. Нам всем предстоит преодолеть его, хотим того или нет. В этом смысле мы все равны. Царь, верховный священник и бездомный бродяга. Неравными нас делает путь, которым преодолеваем расстояние между двумя точками. Это расстояние есть жизнь, а наш путь – судьба и воля.

Ираклий улыбался.

– Выходит, от нас многое зависит.

– Конечно. Бог назначает срок. А путь мы выбираем сами. Заповедями Господь указывает верные шаги, а мы вольны заметить их или не обратить внимания.

– Люди утверждают, что ты – безбожник, – заявил мальчик, – но они заблуждаются.

– Конечно, – согласился Барух. – Им так легче. Они привыкли принимать предметы откровения на чистую веру. Рядом с ними живут пророки, которые тщатся истолковать им откровения Божии, но не слышат их люди. Глас истины теряется в человеческой пустыне.

– Ты говоришь о себе? – удивился Ираклий. – Ты – пророк Божий?

Барух задумался.

– Нет, Ираклий, – ответил он наконец. – Иногда мне кажется, что Он коснулся меня своим невидимым перстом. Тогда я взлетаю душой и вижу весь мир. Иногда сдается, что Он покинул меня. Тогда пусто и сыро мне в жаркий день средь людской толчеи.

– Я завидую тебе, – сказал мальчик. – Ты несешь Его в себе.

– Не завидуй, Ираклий. Ноша сия тяжела. Ее нельзя сбросить с плеч и продолжить путь. Взвалив однажды, ты будешь обременен ею всю жизнь. Какой бы дорогой не двинулся, ноша будет с тобой.

* * *

В седьмицу недели ученика и учителя навещала Мария. Слуги приносили корзины с едой и фруктами. Мария отпускала их и в охотку хозяйничала у очага.

Она издали любовалась сыном. Втихомолку улавливала изменения, произошедшие с ним. Радовалась его спокойствию и безмятежности. Сердцем любящей матери она без слов ощущала, что ему хорошо у Баруха, что он полюбил учителя, как старшего товарища, что ему есть кому доверить сомнения и радости.

Пока она готовила еду, Барух с Ираклием продолжали занятия.

– Вот одна точка, – рисовал на песке Барух. – Сколько прямых линий может пройти через нее?

– Великое множество, – отзывался мальчик, радуясь легкости вопроса.

– Правильно, – соглашался Барух, – а через две точки?

– Одна, – убежденно отвечал Ираклий.

– Ты уверен?

– Конечно.

– Тогда попробуем эти точки расположить здесь, – Барух взял в руки апельсин и указал на вершину и завязь плода. – Точек по-прежнему две, но что изменилось?

– Через такие две точки пройдут множество прямых, – удивился мальчик. – Но только эти прямые превратятся в окружности.

– Видишь, как все меняется в зависимости от поверхности. Плоскость бедна вариантами, шар – умножает их. А Вселенная? Сколько загадок таит она?

Ученик молчал, но Барух видел, как разгоралась фантазия, как заработал ум. Заблистали глаза, покраснела кожа на скулах.

– Стоит лишь задуматься о природе вещей, и Бог награждает нас радостью откровения. Он любит тех, кто, хотя б на один маленький шаг, пытается приблизиться к нему.

– Почему тебя изгнали из общины? – спросил Ираклий. – Ответь. Я не могу понять этого. Ты веруешь в Него, как мало кто способен верить. Ты даришь радость познания, но ты – изгнанник, и я единственный ученик твой.

Барух внимательно и серьезно глядел на мальчика.

– Я попробую объяснить тебе, – ответил он. – Изучив, как и весь мой народ, Святое Писание, я решил подвергнуть его логическому анализу. Я отбросил объяснения мудрецов и книжников и постарался разобраться в сути написанного.

– Что же у тебя получилось? – тихо спросил Ираклий.

– Ничего, – ответил Барух. – Я увидел, что Книга полна несуразностей, что в ней множество парадоксов и пробелов. Когда я заявил об этом, то вызвал возмущение тех, кто толковал из Книги. Тогда я призвал их на публичный диспут. Я задавал вопросы, на которые они не могли дать ответы. И тогда меня изгнали.

– Меня тоже изгнали, – промолвил Ираклий. – Я понимаю, что ты испытал.

– Я знаю, – улыбнулся Барух и погладил его по голове. – Хочешь, я открою тебе большой секрет?

– Хочу.

– Я думаю, что совершил тогда большую глупость. Не следует будоражить людей смелыми суждениями. Они жаждут верить, и это их право. Куда чище и благороднее разыскивать знания, копить их и передавать тем, кто способен понять. В таком неспешном собирательстве знания отшлифуются. Шелуха отпадет. На тонкую нить любознательности нанижутся самые лучшие, самые дорогие жемчужины.

– Но Книги! Они вопиют, чтобы над ними продолжали трудиться!

– Нет. Над ними и так слишком много трудились . Те, кто почему-то решил, будто имеет право над Словом. Одни, полагая, что все уразумели, записали слова. Другие, посчитав, что сказано не все и не совсем так, дописали другие слова. Третьи… И так до бесконечности. Нет, это следует прекратить. Пусть Книги остаются такими, как есть. Давайте писать другие книги. С их помощью мы сможем понять свои ошибки и ошибки предков. И главное: слово Божие – в душе. Оно живет в нас и не дает свернуть с праведного пути. Зовется это Слово – совестью. Слушай ее – и не совершишь неверного шага. Слово Божие не нуждается в пергаменте и туши. Это люди заточили его в пределах страниц и стянули кожаными обложками. Они застегнули их бронзовыми пряжками и с почетом уложили в темные пыльные сундуки. Люди думают, что Слово Божие хранится под кованой крышкой и торжественно извлекают его оттуда по праздникам. А оно сияет в мире, растворенное в волнах, ветре, полете птиц и сверкании молнии. Услышь его, прими в сердце, и душа твоя найдет успокоение.

– Знаешь, учитель, – заметил мальчик после долгого молчания, – они справедливо тебя изгнали. И меня тоже. Как думаешь?

Ираклий улыбался, глядя на ошеломленного Баруха.

– А ведь ты прав, – рассмеялся Барух. – Конечно, прав. Иначе как бы мы отыскали друг друга.

– Мама машет белым полотенцем, – заметил Ираклий. – Она приготовила обед. Пойдем, учитель. Я голоден, как стая волков.

Мария любовалась их аппетитом и рассказывала новости.

– Зодчий поделился со мной замыслом дома. На большом листе пергамента он вычертил настоящий дворец. В нем есть все: колонны, арки, изящные балконы, огромные окна и просторные залы. Он очень красив, этот дом. Я даже испугалась: достойны ли мы обитать в подобной роскоши? Я спросила его об этом.

– И что он ответил? – спросил Ираклий.

– Он сказал, что смелые люди стремятся к истинной красоте, как перелетные птицы – к северу, где выводят птенцов. Обладания красивой одеждой, богатым домом, породистым скакуном требует от человека свобода. Свобода – удел смелых.

– Этот зодчий – мудрый человек, – заметил Барух, отрываясь от тарелки с мясом. – Кто он, откуда явился в наш город?

– У него странное имя: Джузеппе, – ответила Мария. – Он издалека. Его родина когда-то была огромной империей. Джузеппе со слезами поведал о ее былом величии. О пышных городах, храмах, садах, мостах. О великих поэтах и искусных ваятелях, которые украшали города мраморными статуями изысканной красоты.

– Что же произошло с его страной? – живо отозвался мальчик.

– Она рухнула под ударами варваров, – ответил вместо Марии Барух.

– Да, он так говорил, – удивилась Мария. – Откуда вам это известно?

Барух горько улыбнулся.

– Это закон истории, – ответил он. – Я давно пришел к печальному выводу: могучие империи погибают под ударами варваров. Утонченные цивилизации рушатся под копытами коней диких кочевников.

– Почему, учитель?

– Так устроен мир. На смену стареющему дубу-исполину приходит молодой росток, что тянется к солнцу. Дуб падает, и его умирающая плоть превращается в почву для растущего дерева.

– Но ведь тот, кто возводит великую империю, осведомлен об этом. Неужто нет способа уберечь себя?

– Не существует способа остановить старость и смерть, – ответил учитель. – Можно лишь ненадолго отдалить их. Ты встречал когда-нибудь древних старцев?

– Я видел на рынке очень старого человека, – ответил Ираклий. – У него слезились глаза и дрожали руки.

– Как ты думаешь, о чем он мечтал? – спросил Барух.

– О смерти, – ответил мальчик.

– Ты ответил на свой вопрос, – улыбнулся Барух. – Если вовремя не умереть, жизнь обращается в тягость. Запомни это, Ираклий. Всему свое время. Обмануть его невозможно.

– Вы касаетесь печальных тем, – вступила Мария. – Давайте не будем поминать о грустном.

– Прости, Мария, – кивнул учитель. – Я забылся. Ты решилась на постройку дома по проекту Джузеппе?

Мария улыбнулась:

– Да, я уже дала свое согласие. У нас будет чудесный дом. Я хочу, чтобы вы, учитель, считали его своим.

– Спасибо, Мария, – ответил Барух. – Я тронут твоей добротой. Очень давно я лишился семьи и друзей. Думал, навсегда. Однако Господь распорядился иначе.

* * *

И вновь они встречали солнце. Их плечи касались. Дыхание двоих сливалось в одно.

Яркий первый луч прорезал ночь и одинаковой искрой отразился в глазах ученика и учителя.

– Расскажи о чем ты помнишь, – попросил учитель. – Я никогда не спрашивал об этом, но мне почему-то тревожно. Душа моя терзается в неосознанном страхе. Надеюсь, ты успокоишь меня.

Ираклий молчал. Незаметно повзрослевший, он все еще напоминал недавнего мальчика, но сходство неуловимо стиралось. Так неумолимо истираются под упорным и неотступным ветром острые скалы.

– Что ты желаешь знать, учитель? – спросил юноша.

– Многое хочется услыхать , но я удовлетворюсь и малым. Я знаю, ты видишь то, чего не вижу я. Я учил тебя понимать это, пришло время спросить.

– Времени не существует, учитель, – ответил Ираклий. – Мы решили, что время – река, но это не так. Оно не имеет истоков и не знает устья. Время – океан. Оно никуда не течет. В нем все. И прошлые века, и грядущие эпохи, и нынешнее утро. Оно перемешано, как теплые и холодные течения. Оно свернуто в спирали могучих водоворотов и упрятано от глаз в темных безднах. Оно есть все сразу, каждая капля его – вечность.

– Я догадывался об этом, – тихо заметил Барух, – хотя человеческая мысль не в силах совладать с такой глубиной.

– Да, это просто нужно знать, – отозвался Ираклий.

– И все это, – Барух повел рукой, обводя море и небо, – все это…

– Ты знаешь сам, – ответил юноша.

– Знаю, но мне хочется услышать от тебя.

– Да. Ему стало тесно…

– Каким образом ты вспоминаешь? Что ты делаешь для этого?

– Ничего. Я живу, внимаю твоим урокам, ем горячую похлебку из баранины, купаюсь в море. Иногда мне становится грустно, на меня накатывает необъятная печаль, и тогда я вспоминаю. Хочешь, я расскажу о потопах? Их было много. Я помню все. Или о том, как мудрый царь в далеких краях выстроил белый город на холмах и нарек его небесным именем. Как возвел великий храм, и как его разрушили, упустив единственный шанс? Его звали Соломон. Мне снится по ночам его одухотворенное лицо. Что бы ты хотел услышать, учитель?

Барух молчал.

– Ничего, Ираклий, – сказал он наконец. – Наверное, я совершаю непростительную ошибку, но я молю тебя о молчании. Ничего не говори. Я хочу оставаться человеком, которому недоступна истина. В конце концов, я всего лишь жалкий изгнанник, нашедший то, что искал.

– Как поживешь, учитель, – согласился юноша. – Только знай: ты не изгнанник. Люди, отвергнувшие тебя, отторгли себя, потому что боялись истины. А с ней ничего не произошло. Истина – воздух, которым мы дышим.

– Хочу признаться, Ираклий, – откликнулся Барух, – я сразу понял, что ты – необычайный мальчик. Такие, как ты приходят в мир, чтобы заставить его измениться. Случается это редко, мне повезло. Взяв тебя в ученики, я сознавал, что берусь за непосильную ношу. Способен ли обучить полету тот, кто не имеет крыльев? Однако я не отступил и горжусь собой. Придет день, и ты взлетишь над миром. С блистающих высот взору твоему откроются великие красоты. Есть и моя заслуга в том, что ты не просто сможешь любоваться ими, но попытаешься заглянуть внутрь, понять их суть и значение.

– Да, учитель, – ответил Ираклий, – это правда. Но что дальше? Подскажи, каким путем идти? Как помочь людям, как облегчить их страдания?

Барух задумался.

– Не знаю, Ираклий, – ответил он наконец. – Я часто произношу эти слова и не стыжусь их. Учитель не должен являть бессилие пред учеником, но мне нечего сказать тебе. Помочь людям? Но зачем? Они не ждут помощи. Открыть истину? Они испугаются ее. Тебе открыты многие судьбы. Кто из пророков был услышан?

– Были такие, – ответил Ираклий.

– А какова цена?

– Ты знаешь, – горько улыбнулся Ираклий.

– Знаю, – подтвердил учитель. – Их предсмертный крик на краткий миг разлеплял людям глаза и уши.

– Что ж, – вздохнул Ираклий, – такова жизнь.

– Вот что я скажу тебе, ученик мой, – молвил учитель. – Ты еще молод. Ты не любил женщину, не радовался детскому смеху. Ты не бывал нигде, кроме Рафата…

– Я помню пустыню, – возразил юноша.

– Этого мало. Иди в мир, узнай его. Он красив и трагичен. Твой день придет, ты поймешь это без моей подсказки. И тогда ты возвысишь голос.

– А ты, учитель? Чем наполнятся твои дни? – спросил Ираклий.

– Я буду встречать солнце по утрам, ловить рыбу талу и радоваться тому, что судьба свела нас. Буду размышлять и делиться с пергаментом добрыми мыслями. Может быть, кто-то прочтет их.

– Я буду скучать по тебе, – тихо сказал Ираклий.

– И я буду скучать, – ответил учитель. – Но ведь мы увидимся еще?

Он взглянул на Ираклия, тот улыбался. Грустной была та улыбка.

– Я не помню, учитель, – ответил он. – Я буду мечтать об этом.

* * *

Утро Марии выдалось печальным. Ночью пала любимая яблоня Ираклия. С гор налетел внезапный ветер и старое дерево устало повалилось. Оно рухнуло молча, без крика и стона. Так умирают деревья.

– Что мне делать, Фаина? – тихо спросила Мария. – Что ответить, когда он спросит о ней?

Фаина вздохнула:

– Ираклий далеко, и мы не знаем, вернется ли он домой. Караваны и корабли уводят его все дальше и дальше от дома. Он уже взрослый мужчина и знает, что есть смерть. Давай уберем умершее дерево и дождемся, когда корабли с севера привезут молодые черенки. Пусть яблони не переводятся в этом саду.

– Ты права, Фаина, – согласилась Мария. – Так и сделаем. Как ты спала сегодня? Проходит ли твой недуг?

– Я спала, Мария, но недуг мой во мне. Я чувствую, как он точит меня изнутри. Скоро тебе придется искать новую служанку.

– Не говори так, Фаина! – вскрикнула Мария. – Ты разрываешь мне сердце.

– Не горюй, Мария. Что горевать? Жизнь не остановится, как не заглохнет цветение в саду после смерти яблони.

– Истину ты говоришь, – кивнула Мария. – Нам следует смириться и принять то, что не в силах изменить. Что говорят на рынке? Какие новости пришли со вчерашним караваном?

– Захария в трех днях пути от Рафата, – ответила Фаина.

– Путь его затянулся.

– Это правда, ведь впервые мы услыхали о нем больше десяти солнц назад.

– Большой срок. Что он делал это время в пустыне?

– Люди говорят, Бог беседовал с ним.

Мария улыбнулась:

– Не сочти за богохульство мои слова, но сдается, что Бог не жалует долгих речей. Он лаконичен. О чем ему беседовать со странником столь пространно?

– Не шути так, Мария. Говорят, этот Захария не знает пощады к тому, кто сомневается в его речах.

– Он уже судит людей? Не много ли он берет на себя?

Фаина встрепенулась:

– Хочу напомнить, Мария: о тебе также идет недобрая слава. Ты не щадишь никого, кто окажется на твоем пути.

– Это разные вещи. То, что приписывает мне молва, есть лишь способ вести дела. Деньги не признают трусливых и слабых. Они покидают их и уходят к тем, кто силен и решителен. Прояви я великодушие к противнику, он не простит мне этого. Он переведет дух, наберется сил и ударит, когда я буду мирно спать в своей постели. Моя жестокость есть осознание того, что всякое дело должно быть закончено последовательно и методично. До последней точки в документе. Отсутствие этой точки – путь к краху и разорению. Я не имею права позволить себе оступиться. Сын скоро вернется, и я полна решимости передать ему дела в надлежащем порядке.

– Твое богатство вошло в поговорку, – ответила Фаина. – Когда люди хотят прихвастнуть, они говорят: «Я удачлив и умен, как сама Мария».

– И что же? – рассмеялась Мария. – Пусть болтают. Их зависть не трогает меня.

– Опасно жить среди людей, возвышаясь над ними, будто колонна над площадью. Толпа глупа. Что стоит обрушить столп?

– Вокруг чего они тогда станут водить хороводы? – зло усмехнулась Мария.

– Вокруг постамента, – отрезала Фаина.

– Бог с ними, – решила Мария. – Не хочу продолжать бессмысленный разговор. Он не имеет конца, как и всякая пустая болтовня. Что хочет Захария, какова его цель в Рафате?

– Говорят разное. Одни думают, что он пытается создать новую церковь. Другие, что его цель – трон. Все сходятся в одном: он жаждет властвовать.

– У него есть силы для этого? – удивилась Мария. – Трон Рафата занят. Чтобы освободить его для себя, трон придется обагрить кровью.

Фаина заозиралась по сторонам, как будто кто-то мог услыхать их в огромном саду, огороженным высоким каменным забором.

– У него есть войско. Знаешь какое?

– Откуда, Фаина, я могу знать? Ты тревожишь меня. Говори! Сердце мое трепещет.

– Я сама пребываю в страхе, – откликнулась служанка. – С тех пор, как узнала об этом, я вся дрожу.

– Говори скорей!

– Это скифы, Мария. И возглавляет их тот самый старик, что приходил к малютке Ираклию. Кривоногий, вонючий, как козел, с серьгой в левом ухе.

Мария вскрикнула.

– Неужто правда, Фаина?

– Так говорят люди.

– В таком случае нам следует опасаться за мир в Рафате. Скифы – настоящие воины. Их не остановят ни слезы, ни кровь. Впрочем… – она задумалась, – нам с тобой вряд ли что-то грозит. Помнишь ту тяжелую золотую диадему, что оставил старый скиф Ираклию?

– Конечно.

– Я сохранила ее. Надеюсь, она защитит нас.

* * *

Шумная пристань осталась далеко позади. Громадные горы – сводные братья гряды, окружавшей Рафат, заслонили собою белый свет. Густой лес обступил со всех сторон. Тишина и вязкая влага царили в нем. Умолкли птицы.

Ираклий разыскал тропинку и двинулся по ней вверх по склону. Долгое плавание сказалось на ходьбе: он сбился с дыхания, ожили иголки в икрах и бедрах. Ираклий упрямо продирался сквозь густую листву. Упругие ветви хлестали по голым рукам и плечам.

«Почему так неудобна эта тропа? – думал он. – Она изрядно утоптана, по ней ходили еще сегодня, но ветви нетронуты, будто по тропе шел ребенок или карлик. Странно…»

Он не успел придумать ответ, как тот сам явился ему. За поворотом тропы на него выжидательно таращились черные круглые глаза. Семья горных коз невозмутимо и терпеливо ожидала его решения: свернет он с тропы или продолжит путь?

Ираклий на секунду запнулся, затем сделал скорый шаг в сторону.

– Проходите, – тихо сказал он. – Это ваша тропа.

Козы дружно возобновили движение. Ираклий слышал их ровное дыхание. Теплые шкуры касались голых ног. После мимолетных прикосновений на коже оставался легкий привкус, будто кто-то ласково и нежно касался ее шелковой кисточкой. Последними торопливо прошагали козлята. Черные и серые. Они с любопытством поглядели на встречного и исчезли в листве. Остался лишь запах, быстро тающий в лесном сумраке.

Ираклий двинулся дальше, улыбаясь простоте ответа на свой вопрос. Склон все круче взбирался вверх. Высокие деревья остались позади, уступив заоблачные высоты кустарникам. Густые, упрямые, они молча и хмуро сопротивлялись попыткам продраться сквозь них. Тело юноши покрылось розовой паутиной порезов и ссадин. Он не сдавался, напрягаясь в непримиримой борьбе. Шаг, два, еще несколько коротких мучительных шагов – и он вырвался. Не ожидая внезапной свободы, Ираклий едва не упал. Покачнулся, коснулся теплой и влажной земли рукой. Устоял.

Он перевел дыхание и обернулся. С высоты горы, подернутой едва уловимым туманом, он увидел землю под собой. Слабый вздох восхищения вырвался из груди.

– К красоте немыслимо привыкнуть, – тихо воскликнул он. – Как ты щедр, Господи, какие краски рождает твоя палитра!

Земля под теплым солнцем сияла радостью и упоением. Лес и горы роднились меж собой, слитые сплетением древних корней. Неотделимые друг от друга, они с достоинством умудренных музыкантов воспевали торжество жизни.

Ниже, будто расчерченные под линейку, лежали клетки оливковых рощ. Старые деревья, утомленные веками, подставляли солнцу еще зеленые плоды.

Кипела обеззвученная расстоянием суета гавани. Копошились фигурки носильщиков, размахивали руками десятники, молчаливо и надменно наблюдали за погрузкой шкиперы.

Ираклий присел на камень. Возбуждение оставило его. Странная грусть овладела им.

«Как ты живешь без меня, мама? – думал он. – Я скучаю. Мне не хватает тебя. Как ты, учитель? Примирился ли с морем, овладел ли своим страхом? Что ты, Фаина? По-прежнему ли ворчлива и добра? Я устал бродить по свету. Я повидал мир и узнал, что он прекрасен. Люди разных стран добры и приветливы. Они не совершенны, но что поделаешь? Такова их природа. Я хочу домой. Думаю, мне пора возвращаться».

– Что беспокоит тебя, господин? – услыхал он и очнулся от мыслей. Перед ним – протяни только руку – стояла девушка необычайной красоты. Ираклий замер от неожиданности, затем медленно поднялся с камня. Девушка безбоязненно наблюдала за незнакомцем.

– Кто ты? – спросил Ираклий. – Как оказалась здесь, на вершине? Кто твои родители? Я хочу свести знакомство с ними, чтобы испросить согласия жениться на тебе.

Девушка не удивилась, только ярче разгорелись ее черные глаза.

– Меня зовут Суламита, – ответила она. – Вместе с семьей я ухаживаю за виноградником в долине Радости.

– Ты выйдешь за меня? – с волнением спросил Ираклий. – Обещай!

– Конечно, – ответила Суламита. – Ведь ты прекрасен, мой господин!

– Ты услыхал меня! – закричал Ираклий, обернувшись к небу. – Ты вел меня пустынями и лесами! Моря и реки остались позади! Я прошагал тысячи лиг, поднимался на вершины божественных гор! И все для того, чтобы на самой прекрасной из них я смог найти ее, мою Суламиту! Воистину зрячи твои пути, а замыслы – чисты и благородны! Будь славен!

Он обернулся к девушке. Улыбаясь, она ждала окончания гимна.

– Как зовут тебя, мой господин? – спросила она.

– Ираклий.

– Какое красивое имя. Оно подходит тебе. Я ждала тебя, Ираклий. Я вспоминала о тебе каждую ночь перед тем, как заснуть и увидеть сладкие сны. А ты? Вспоминал ли ты обо мне?

– Только о тебе, – ответил он. – Теперь я это понимаю.

* * *

Задернутая со всех сторон грядой гор, вдавленная божественной ладонью в каменную твердь, долина Радости жила уединенной, без оглядки на окрестные места, жизнью. Сезоны солнца, четко различимые в горах и низинах, носили в долине смазанный, затяжной характер. По существу, здесь царил один сезон: теплый, влажный, с кратким дневным солнцем и долгими вечерами, переходящими в глубокие, с мириадами ярчайших звезд, ночи. Вершины укрывали долину от палящего солнца, берегли от северных ветров, огораживали от южных шквалов. Века и века перетерли в неторопливых жерновах камень и падшие листья, превратив их тонкую смесь в плодороднейшую почву.

Издревле в долине выращивали удивительный виноград: янтарный, заполненный потаенным солнцем. Аромат ягод, неуловимый и неподвластный словам, будоражил человеческую природу, позывая его к подвигу и грусти. Каждую осень старая лоза отдавала людям крепкие кисти. Обвисшая от их тяжести, она выпрямлялась в облегчении и покачивалась, будто прощалась с плодами. Кисти аккуратно укладывали в плетеные из молодой лозы корзины и уносили в давильню, где каменные вальцы разламывали их, а могучие пресса отделяли плотный, темнеющий на воздухе сок. Беременную предстоящим брожением густую жидкость заливали в огромные дубовые бочки. Их ряды, потемневшие и угрюмые, тянулись подземными галереями, обозначая собой поколения и поколения семьи Суламиты.

Пламя факела, ровное и тусклое, бережно извлекало из темноты огромный остов бочки. Дубовый гигант лежал на ложе из глины и равнодушно взирал на пришельцев.

– Этому вину четыре дюжины солнц, – поясняла Суламита. – Это царское вино. Его увозят на север. Туда, где ледяные реки ползут по склонам гор. В тех местах живут отважные мореплаватели. Их вожди носят шкуры и рогатые шлемы. Они – жестокие и угрюмые тираны. Вино согревает их сердца в бесконечные зимние ночи. Когда-то оно спасло мою родину от их вторжения. Они пощадили страну в обмен на вино.

– Ты говоришь просто и красиво, – заметил Ираклий. – Ты получила образование?

– Со мной занимались мудрые учителя, – улыбнулась девушка. В свете факела улыбка эта показалась Ираклию печальной.

– Ты чем-то огорчена? – спросил он.

– Да, Ираклий, – ответила Суламита. – Я подумала о том, как мало переняла от их знаний. Если бы я могла, то вновь взялась бы за учение. Я хочу, чтобы ты получал радость от общения со мной. Телесная любовь расточительна. Она имеет малый срок. Словно запал костра, она жадно поедает хворост. Ее пламя быстротечно, но именно оно занимает толстые бревна, что рождают ровный огонь, дающий тепло и покой на долгие солнца. Этот неторопливый огонь и есть любовь. Он требует пищи. Ум и знания поддерживают его. Красота постепенно завянет, но ум только наберет силу. Такой неспешный переменчивый баланс рождает счастье.

– Я сгораю от нетерпения познать тебя, Суламита.

– Не горячись, Ираклий, – улыбнулась девушка. – Всему свое время. Попробуй этого вина. Не пей много, за долгий срок оно обрело крепость дуба, в котором созревает. Я не хочу, чтобы твои ясные очи затуманились, а язык утратил легкость и быстроту. Сделай несколько глотков, ощути его аромат. Беседуй с ним, как подобает благородным мужам.

– Я не могу похвастать чистотой крови, – признался Ираклий. – Моя мать в молодости была блудницей. После моего рождения она сумела перемениться. Теперь она богатая дама. Ее слава купца и казначея идет по всей стране. Ее репутация не имеет изъяна, но я хочу, чтобы ты знала правду. К чести матери, она никогда не скрывала ее от меня. «Что было, то было, – говорила она. – Я не стану врать, что в прошлом была достойной женщиной. Но сумела стать ею в зрелости. Я не прошу у тебя прощения за былые грехи и не каюсь. Таков мой путь, я прошла его, как могла».

– Это слова великодушного человека, – заметила девушка. – В них живет достоинство. Но говорила ли она, кто твой отец?

– Она поведала о статном юноше с чистыми светлыми глазами. Поутру он ушел, оставив матери меня. Я ношу его имя.

– Печальная история.

– Да, но такова сама жизнь, – признал Ираклий. – Она печальна и поучительна.

* * *

Ночь с сабат на седьмицу Рафат не спал. Через распахнутые окна до Марии доносились его затаенные вздохи. Бессонница овладела городом, взбудоражила людей. Странная тревога витала в воздухе. Даже дети, обычно безучастные к заботам взрослых, затихли. Не спали животные. Мария слышала ржанье лошадей и утробные вскрики ослов. Блеяли овцы. Так настороженно и боязливо замирает все живое в предчувствии грозы. Все застывает в ожидании первого трескучего всполоха молнии. Но в эту ночь небо было чистым. Звезды безмятежно играли в бархатной глубине. Застыл воздух. Кроны деревьев не шевелились.

Рафат ждал рассвета.

Накануне Захария разбил лагерь у городских стен. С открытием ворот его ожидали в город.

– Что-то будет, госпожа, – терзалась Фаина.

Вместе с Марией она без сна прислушивалась к ночи.

– Осталось недолго, – успокаивала ее Мария. – Скоро мы узнаем, что ждет нас.

– Ты боишься, Мария? – спросила Фаина.

– Я не ведаю, чего должна бояться. Рафат не давал повода Захарию гневаться на себя. Мы не препятствовали его пути. Утром Рафат откроет ворота, и он вступит в город.

– Ты говоришь верные вещи, – согласилась Фаина, – но разве душа твоя покойна в предрассветный час?

– Неведомое всегда страшит. Мы готовы видеть угрозу в молчаливой неспешности. Наверное, потому, что сами не способны к недоброму. Мы суетливы и порывисты. Длительное благополучие сделало нас слабыми. Следует признать это. А раз так – дождемся утра и встретим неизбежное. Хорошо, что в этот тревожный час Ираклий далеко от Рафата. Если случится несчастье, я буду покойна: ему ничто не угрожает.

С первыми лучами солнца жители трех городов двинулись к Северным воротам. Странным был этот поток. Молчаливый и бесшумный, он будто тень людской реки скользил по предрассветным улицам. В унисон беззвучному движению безмолвствовали церковные колокола. Не лаяли собаки. Не плакали дети.

Зловещей тишине не было объяснения. Она возникла из ниоткуда и сковала воздух Рафата.

Мария и Фаина смешались с толпой и торопливо шагали к городской стене. Мария облачилась в одежду служанки, ей не хотелось, чтобы люди узнали ее. Фаина шла рядом и едва слышно молилась. Болезнь брала свое, Фаина исхудала и ослабла, однако изо всех сил старалась поспеть за госпожой.

Поток замедлился. Его голова уперлась в кованые ворота. Толпа остановилась. Люди инстинктивно жались к обочинам, освобождая мощеную вулканическим камнем брусчатку.

Грянула сторожевая пушка. Запахло горьким порохом. Гулкий удар, будто звонкая команда сотников, остановил шарканье тысяч ног.

В скрипучей тишине распахнулись Северные ворота. В обнажившийся проем хлынул горный воздух, еще мгновение назад сдерживаемый дубовыми створками.

Толпа охнула и подалась вперед. Напрасно: дорога была пуста. Осторожный ропот прошелестел меж людьми. Они недоуменно переглядывались и обменивались сбивчивыми фразами.

– Он совершил круг и вошел через Западные ворота! – выкликнул кто-то.

Одинокий возглас взорвал настороженную тишину. Люди кричали и размахивали руками. Глаза горели, лица корежили гримасы. Достойные горожане, они вдруг утратили подобающий им облик.

«Что с нами происходит? – думала Мария. – Чего мы боимся? Не произнесено ни единого слова угрозы. Откуда взялся страх? Кто породил его? Почему люди готовы сдаться тому, кого не видели, чьей силы не ощутили? Неужто возможно войти в ворота и молча покорить город?»

Она старалась унять нервную дрожь, охватившую тело.

«Я не буду поддаваться толпе, – решила она. – Я хочу оставаться собой. Такой же сильной и твердой, как тогда, когда решилась на долгий путь через пустыню».

Мария с радостью ощутила, как страх покидает ее. Она схватила за руку Фаину и выволокла ее из бурлящей толпы.

– Пошли, Фаина, – приказала Мария.

– Но куда, госпожа? Среди людей нас никто не увидит.

– На нас и так никто не смотрит, – усмехнулась Мария. – Пойдем и поглядим сами.

Она силой увлекла за собой служанку. Женщины вышли за ворота. Перед ними, прямая и широкая, стелилась дорога. Исток ее терялся среди кедров предгорного леса.

Мария огляделась: никого не было видно.

– Видишь, Фаина, – усмехнулась она, – Захария – миф. Его придумали караванщики, чтобы оправдать собственную трусость перед пустыней.

– Обычно твои слова не расходятся с правдой, – тихо ответила Фаина, – но не сегодня. Сегодня ты ошиблась, Мария.

Мария увидала ее лицо: лицо человека, разглядевшего тень. Она проследила за взглядом служанки и поняла, что дорога к городу более не пустовала.

Занимая всю ее ширину, медленно и зловеще тихо, шли к городу бесчисленные ряды конницы. Мария разглядела всадников. Закутанные в звериные шкуры, они слабо покачивались в седлах. Невысокие лохматые лошади чутко исполняли их волю. Тонко звякали кривые мечи. Покачивались за плечами странной формы луки. Изломанные, несгибаемо твердые.

Впереди, сливаясь с авангардным отрядом, выступал старый, заросший дикой бородой, воин. Знакомый недобрый взгляд ожег Марию с дистанции полета стрелы. Ветер с гор донес до нее тяжелый дух немытых тел. Мария онемела и шагнула назад. Фаина бросилась к ней и прикрыла хозяйку тщедушным телом.

Конница достигла женщин и, не задерживаясь, безучастно, будто обходила камень на пути, потекла дальше. К воротам, к городским улицам, к Рафату.

Скифов было много. Мария сбилась со счета. Сотня за сотней они проплывали мимо нее, каждым шагом злых и выносливых коней впечатывая в мощеную дорогу свое превосходство и безразличие.

Наконец, конница иссякла. Последние ряды ее скрылись в воротах.

«Это не все», – подумала женщина.

– Смотри, Мария, – шепнула Фаина. – Смотри.

Дорога вновь заполнилась людьми. Странным и беспорядочным было это шествие. Старики, больные, согбенные, слепые, калеки брели по дороге. Они размахивали руками и что-то бессвязно выкрикивали.

«Захария, Захария», – услыхала Мария, когда толпа приблизилась. Ее тело утратило способность к движению. Глаза остановились, словно пораженные вспышкой молнии. Она как-будто ослепла от неистового, по-звериному яркого блеска глаз проходивших мимо людей.

– Захария, Захария! – восклицали они. – Захария!

Оступаясь и пошатываясь, толпа втянулась в городские ворота. Улицы огласились их криком.

И только тогда из-под крон кедров на дорогу вступил последний путник. Он двигался верхом на осле, коричневом, пыльном, вяло стригущем длинными ушами. Мария узнала в неторопливом спутнике пророка пустынного ослика. Такие часто встречались среди песков. Унылый и равнодушный, он покорно нес своего хозяина.

Мария застыла, стараясь разглядеть черты Захарии. Попытки ее были тщетны, поскольку пророк скрывал лицо под капюшоном просторного дорожного плаща.

Теперь он был совсем близко. Стал слышен тихий топот копыт по дороге. Тонкая пыль клубилась вокруг осла, оседала и взлетала в такт шагов.

Захария сравнялся с женщинами. Он внезапно осадил осла и решительно сбросил капюшон.

Мария увидала лицо пророка.

Темная обветренная кожа обросла жесткой щетиной. Густая борода опускалась на грудь. Длинные волосы, густые и путанные, спадали на плечи. Пророк был высок и статен. Плащ не мог скрыть широкой груди и могучих плеч. Пухлые губы неподвижно застыли. Ни улыбки, ни презрительной усмешки. Плотно сжатые пухлые губы. Остро и хищно очерченный нос. Крупные ноздри мощно пропускали сквозь себя дорожный воздух вперемежку с пылью. Крепкая шея удерживала голову в горделивой и всепобеждающей прямоте.

Захария обернулся к женщинам. Густые заросшие брови поднялись, на Марию пронзительно и властно глядели светлые чистые глаза.

– Идите за мной, женщины, – тихо молвил пророк и тронул бока ослика. Тот послушно двинулся к городу.

Голос Захарии парализовал Марию. Она стояла, не в силах пошевелиться.

Фаина растолкала хозяйку.

– Мария, ты слыхала этот голос? Таким голосом должен говорить сам Господь! Какой он глубокий и чистый! Будто колокол из самой лучшей меди. Что же ты стоишь? Пойдем. Ведь он позвал нас. Ты слышишь меня?

– Да-да, – ответила Мария. – Я слышу тебя, Фаина.

– Что же ты застыла, будто соляной столб? – допытывалась служанка. – Идем же!

– Иди, Фаина. Я догоню тебя. Иди.

Фаина неохотно повиновалась. Она побежала к городу, оглядываясь на хозяйку. Наконец, она скрылась за воротами.

Мария вздохнула и, преодолевая себя, ступила первый шаг.

– Я иду. Я должна идти. Что с того, что ты не узнал меня, Ираклий? Я изменилась. И ты уже не тот юноша, что пришел ко мне за утолением любовного позыва. И все же глаза твои остались прежними. И голос звучит глубоко и чисто, как в ту ночь. Сердце мое трепещет, Ираклий. А я уж решила, что оно застыло навечно. Выходит, я ошибалась. Я иду, ведь ты позвал меня, Ираклий. Повинуюсь, хотя ты называешь себя другим именем. Оно нравится мне меньше, чем прежнее, но тоже красиво. Я иду, Захария…

* * *

Молвила Суламита:

«Оставим супружеское ложе, жених мой. Прозрачными тенями скользнем из дома. Предадимся первой любви под луной, купаясь в ее серебряном свете. Отдадим себя друг другу средь тихого шелеста виноградных листьев, едва уловимого скрипа старой лозы. Пусть нашему счастью станут свидетели горы и ночные облака. Плодородная почва да одарит нас жизненной силой и мощью творения. Пусть наши тела и наши души не знают стен. Пусть бескрайний простор земли и божественное таинство небес станут ложем первой любви и невесомым покровом, дарящем тепло».

Отвечал Ираклий:

«Покинем брачную комнату, невеста моя. Разыщем укромное место, которому поверяла ты свои детские радости и надежды. Где пряталась от печали, где слезы твои кропили землю, где мечтала ты о любви и вечности. Пойдем же, невеста моя, хотя невыносимо мне прерывать свои ласки, ибо тело твое – Северная Звезда, а руки мои – магнит. Встанем с брачного ложа. Пусть лунный свет рисует волшебный твой портрет, невеста моя. Пусть ночь будет тепла и нежна, и Главный Зодчий увидит с небес свое величайшее творение».

Шепнула Суламита:

«Я поведу туда, где мечтала о тебе, жених мой. Я отдам тебе тело свое и душу свою с радостью и сладким трепетом. Возьми меня, жених мой, ведь ты прекрасен и чист. Руки твои прохладны, кожа нежна, глаза источают радость и печаль. Ты – мечта моя, ты – сладость моя, ты – надежда моя, ты – любовь моя. Ты – это я. Отныне мы вместе ступаем дорогой Судьбы, возьми меня, жених мой…»

Молвил Ираклий:

«Приди в объятия, невеста моя. Где взять мне силы прижаться к тебе, чтобы не было меж нами кожи, чтобы слились мы в одном теле и не расстались вовеки? Как сделать, чтобы не забылась эта минута? Что свершить, чтобы пришедшая смерть не смогла различить нас и забрала в Последний Путь вместе? Как чисто тело твое, моя невеста, как светится кожа твоя, каким нежным шелком струится она под моими ладонями. Приди ко мне, моя невеста, я хочу изведать тебя…»

Застонала Суламита. И сладким, и радостным, и облегченным был тот стон. И закрылись прекрасные очи ее в краткой истоме, и успокоилось сердце в груди, и улыбнулась она, и обвила жениха руками, и шепнула тихо, чтобы услышал только он, Ираклий. Ибо вдруг открылось ей: все, что свершилось – меж ними. И никого меж ними. Ни луны, ни ночи, ни шепота листьев. Никого. Один лишь Бог, что видит их и улыбается им.

«Вот и ты, любимый мой. Вот и познала я тебя. Держи меня в объятиях крепко, как только можешь, ибо ты – муж мой».

Прижал он к себе Суламиту, ощутил всей кожей бег крови в ее жилах, выдохнул легко и счастливо:

«Вот и ты, любимая моя. Я познал тебя. Будь моей навеки, ибо ты – жена моя».

* * *

Ей не было нужды спешить, но она ускоряла шаги. Кровь громко била в виски, лицо пылало. По спине, между лопатками прихотливыми струйками сбегал холодный пот. Дыхание срывалось, сердцу не хватало воздуха. Оно сбивалось, замирало и вновь вскидывалось.

Опустевшие от горожан улицы указывали ей путь свежими россыпями парящего конского навоза.

Огромное волнение, поднявшееся в душе, стерло краски солнечного дня, превратило слепящий глаза полдень в блеклую черно-белую гравюру. Все чаще встречались молчаливые и угрюмые скифские заставы у домов знатных горожан. Скифы провожали одинокую путницу немигающими взорами пронзительно черных, с яркой искрой, глаз. Скуластые, заросшие щетиной плоские лица не выражали ничего. Ни угрозы, ни веселья, ни страха, ни превосходства. Бесстрастные, окрашенные блеклыми цветами покоя и равнодушия, маски.

Скифы обихаживали лошадей, разводили огни прямо на мощеных улицах, извлекали из просторных кожаных баулов закопченные горькими дымами казаны.

Ей не доставало воли осмыслить эту походную работу в стенах родного города. Сердце, занятое лишь одним, – смятением внезапно пробудившейся юности – не могло справиться ни с чем прочим.

«Поспешай, Мария, – говорило сердце, – ты вновь должна услыхать его голос. Не важно, о чем он будет говорить. Важно, что говорить будет он, твой Ираклий. Ты вновь услышишь чарующий голос, увидишь глаза, полные света. Поспеши, Мария».

Ее вынесло на главную улицу христианского города. Дальше расстилалась нетронутая людьми Пустошь Небесного Камня. Она уже видела его устремленные к небу, изломанные древним нестерпимым жаром крючковатые пальцы.

Громада Камня терялась в людской толчее, обступавшей его со всех сторон. Горожане смятенно наблюдали за молчаливой и потому страшной пляской увечных последователей Захарии. Их искореженные болезнями тела извивались и бились в фанатичных судорогах. Руки страстно ласкали плоть Камня.

Зловещей показалась Марии эта сцена: Камень – центр происходящего. Тесное кольцо юродивых вокруг него. Узкая, свободная от людей, зеленая от полегшей истоптанной травы, полоска земли, а затем – молчаливая недоумевающая толпа горожан, со страхом взирающая на жуткое действо.

Мария огляделась. Она видела просторную, нетронутую веками и людьми Пустошь. Высокие стебли трав качались от слабого ветра и щекотали круглый живот вольно пасущегося ослика. Взоры людей смятенно искали того, кто привел их за собой и теперь затаенно готовится к выходу. Они понимали, что пророк где-то рядом, он ждет своей минуты.

И вдруг, словно родившись из дружного вздоха толпы, вознесся над всеми, выпрямился могучей статью, выступил из краткого небытия Захария.

Он высился на вершине Камня. Искалеченные временем и мукой небесного творения каменные пальцы обступали Захария тесным кругом, словно оправа – утерянный в давние времена и наконец-то вновь обретенный драгоценный сапфир. Как-то сразу стала понятной суть молчаливого пребывания Камня на Пустоши. Толпа объяла эту весть целиком, будто услыхала затаенный и внятный каждому уху шепот.

Пророк взметнул руки к небу, пыльный дорожный плащ мягко упал к его ногам, обнажив величественное тело. Люди тихо вздохнули. Мария подалась вперед, чтобы увидеть то, что когда-то давно на короткое мгновение стало ее телом, ее жизнью, ее сладким стоном.

Она различала узловатые, все в переплетении тугих мускулов руки, могучую грудь. Широко развернутые плечи мужским росчерком нисходили через стальной торс в узкую талию, обернутую тонкой шелковой тканью. Мощные ноги, увитые голубоватыми ручейками вен, цепко и покойно опирались на теплую поверхность Камня. Поражали ступни и кисти рук : тонкие, сухие, длинные, читаемые под бронзовой кожей каждой костью и сочленением. Сияла под солнцем чистая кожа, потемневшая под нещадными лучами пустынного солнца. Ветер шевелил его волосы. Закрытые глаза подрагивали выгоревшими ресницами. Густые брови разгладились в минутной расслабленности. Он будто слился с природой, породившей его, прислушивался к только ему слышимым звукам, всматривался в только ему видимые картины.

– Много солнц назад отец вверил мне стада, – молвил Захария, и все вздрогнули от неожиданности. Голос пророка возник вдруг, из долгой тишины. Ничто не предвещало начала его речи. Он просто заговорил, как будто продолжал прерванную короткой паузой речь. – Я был горд оказанным доверием. Всеми силами я стремился быть достойным оказанной чести. Я вел стада бескрайними долинами, каждым лоскутом кожи чувствуя, как покойно и сытно скоту на выбранных пастбищах. Жаркое солнце озаряло окрестности, чтобы я мог любоваться ими. Ночные звезды указывали путь, дабы стада в положенный час вернулись к дому и принесли с собой благополучие и богатство. Само небо помогало мне. Сердце стучало радостно и покойно. Мир был прекрасен.

Но однажды утром я обнаружил падшую овцу. «Наверное, она съела негодную траву, – решил я, – уйдем отсюда». Мои пастухи подчинились, и мы споро сменили пастбище. Но на утро мы увидели дюжину мертвых овец. С тех пор счастье изменило мне. Я гнал стада к горизонту, но мор не оставлял нас. Скот таял, будто северный снег под лучами весеннего солнца. Работники мои роптали. Они видели, как труд их превращается в пыль, и сердца переполняла досада. Вечерами они собирались в круг у костра и обсуждали нашу беду. Пастухи – простые люди. Их ум способен объять малые вещи. Их вопросы наивны, а ответы незатейливы. Я заметил, что они начали сторониться меня. Вначале я не придавал тому значения. Погруженный в горькие думы о падеже, я отчаянно искал выход из бедственного положения. Искал и не находил. А они – нашли.

– Беда – в тебе, – объявили они. – Господь отвернулся от тебя и пометил клеймом мытаря. Нам не по пути . Иди своей дорогой, оставь стада. Мы приведем твоему отцу то, что останется от них, и уйдем к другим хозяевам. Таково наше слово.

Я плакал перед ними. Я каялся в грехах, которых не совершал, я молил о снисхождении… Ведь я ни в чем не был виноват. Они молча внимали моим слезам, но сердца их не смягчились.

– Уходи, – повторили они. – У тебя другой путь.

И я ушел. Не стал дожидаться утра. Собрал суму и покинул лагерь. Полная луна была моим поводырем. Она вела степью, вместе со мной сетуя о горьких и непостижимых капризах освещаемого ею мира. Поначалу я плакал, оглушенный несправедливостью. Но вот слезы иссякли, и я внезапно ощутил в себе новую суть: суть сильного, закаленного мужчины.

Луна привела меня к стенам города. Она тихо и печально истаяла в утреннем небе, но я переполнился любовью и доверием к ней. Я был благодарен, что она не оставила меня, направила мои шаги туда, где должна была начаться новая жизнь.

Город омывала чистая река. На берегу я обнаружил пахучую голубую глину, которая мылилась в руках, оставляя на коже легкую пену. Я тщательно вымыл тело. Вместе с пеной прохладная вода увлекла с собой усталость и печаль.

«Что ж, – решил я, – случилось лишь то, что должно было случиться. Это судьба моя. Буду следовать ей, как того требует она».

Я вошел в город. Был базарный день. Яркий и шумный гвалт поглотил меня , как будто давно и терпеливо дожидался моего появления. Я бродил по рынку, радовался красоте товаров и аромату фруктов.

– Как зовется это место? – спросил я торговца фигами.

– Ясс, – ответил торговец. – Это город Ясс.

– Чем славен он? – поинтересовался я.

Торговец задумался, я не торопил его.

– Фигами и блудницами, – наконец ответил он, улыбаясь. – Фиги – как мед, а блудницы – еще слаже. Они ласковы и нежны. Их ложа мягки и покойны. Объятия – как сон. Навести их, путник, и ты не пожалеешь.

– Я никогда не бывал у блудниц, – признался я, дивясь себе. Раньше я ни за что не поверил бы чужому, впервые виденному человеку, столь сокровенных тайн.

– Что ж, – рассмеялся торговец, – все когда-нибудь случается впервые.

– Но я прежде не был с женщиной, – с трепетом пояснил я.

– Не беда, – отмахнулся торговец. – В подобных делах главное – оставаться собой. Не теряй лица, тогда любая женщина станет твоей. Думаю, тебе стоит обратиться к Марии. Ее дом в конце главной улицы. Она – то, что тебе нужно. Смело отдай ей и сикль, и тело, и душу. Она знает, что с ними делать.

Захария перевел дыхание и взглянул на людей. Он произносил обыденные слова, но ему внимали завороженно. Так выслушивают великую тайну: молча и трепетно.

Лишь один человек не мог справиться с чувствами. То была Мария. Страх и торжество переполняли ее. Он запомнил ее, пронес через многие годы. Но что проистечет из его памяти? В какие причудливые узоры сложится юношеская робость Ираклия с грозной мужественностью Захарии? Что будет с ней, Марией? С Ираклием, ее сыном? Со всеми людьми , что окружали Небесный Камень? Что будет далее?

Тревога и страх сотрясали женщину. Тревога и страх… Она плотнее укуталась в шелковую накидку, перевела дыхание и принудила себя слушать дальше.

– Я купил у торговца его плодов. Фиги были сочны и сладки. Я с жадностью поедал их, чувствуя, как замирает голод внутри меня, как возгорается вожделение. Едва дождавшись вечера, я пришел в последний дом на главной улице.

Мария улыбнулась мне и склонилась в приветствии:

– Здравствуй, мой господин, я рада, что ты навестил меня. Как зовут тебя?

Я вдруг испугался и назвал ей имя, которое услыхал в дальних краях.

– Ираклий, – сказал я.

– Какое красивое имя, – улыбнулась женщина, – оно подходит тебе.

Думаю, она поняла мое волнение и простила неопытность. Она была ласкова и покорна. Я отдал ей себя, свои страхи и боль. Я отдал ей семя свое, а вместе с ним отчаяние и сомнения. Я всегда буду помнить ту райскую легкость, с какой заснул в ее объятиях.

А утром покинул Ясс и направил шаги свои в незнакомый мир, полный загадок и странностей.

Долог был мой путь. Я видел города и селения. Я ночевал у пастушеских шатров и в копнах соломы среди убранных полей. На пути встречались разные люди. Иудеи, исмаилиты, христиане, язычники. Они принимали меня к костру, кто с улыбкой, а кто с настороженностью. Они поверяли мне свою жизнь и расспрашивали о моей. Я делился виденным и слышанным, они дивились и качали головами. Мы беседовали о степи, травах, стадах, о хищных волках, о сторожевых угрюмых собаках, о лошадях и Боге.

Мы всегда поминали о Нем, хотя среди собеседников я не замечал ни особенно верующих, ни враждебно отрицающих. Люди как будто смирились с Его незримым присутствием, с Его тяжелым и неуступчивым нравом. Так примиряются с прикованной к постели ворчливой матерью, которая, не в силах сдерживать боль и отчаяние, изливает их на голову невинных домочадцев. Так терпят и прощают старого пса, который верно и преданно нес службу, пока паралич не разбил его тело. Тогда с него снимают цепь и следят за тем, чтобы миска с водой всегда была полна, чтобы раз в день он был накормлен, чтобы шкура его была чиста, и мухи не досаждали ему.

Меня изумляло подобное отношение к Нему, но вскоре я понял, что иное невозможно: людям надлежит жить простой каждодневной жизнью. С праздниками и горестями, доли которых давно отмерены на самом точном безмене.

И вот что изумляло меня: каждый поминал о своем Боге. О том Боге, которому с раннего детства научили поклоняться родители, учителя и служители Его. Иудеи говорили об иудейском боге, христиане – о христианском, исмаилиты – об исмаилитском. Их шатры лежали в одной степи, но иудеи проповедовали мне, указывая на степь: вот он, наш Бог. И христиане о той же степи: вот он, наш Бог. И исмаилиты. И я задавал себе вопрос: так чей же Бог уложил под неизмеримое небо бескрайнюю степь? Кто прав и кто заблуждался? Я не находил ответа.

А он был близок – этот ответ. Совсем рядом. Стоило лишь закрыть глаза и отдаться легкому ветру и теплому солнцу. Приходило успокоение, праздные мысли испарялись, оставляя после себя лишь недоумение: как могли они родиться в голове? Как можно тратить короткую ясную жизнь на суетливые порывы, которые не ведут никуда, кроме отчаяния и одиночества? Все так просто и очевидно, как очевидны солнечный день, блеск звезд и пыль степей.

Бог – один. Его невозможно разделить, разъять на части. Он не принадлежит никому – и в то же время принадлежит всем. Его нельзя обрядить в удобные наряды, вложить в уста доступные истины. Он выше всего, Он во всем, Он един, Он был и Он будет. Вот что понял я в долгом своем пути.

И однажды услыхал голос. Он говорил мне: «Иди в Рафат. Там, среди обширной Пустоши, заросшей травой, ты найдешь Небесный Камень, который многие века назад в дыму и пламени рухнул на землю. Он был так огромен, что земля содрогнулась, моря вспучились немыслимыми волнами, и вода смыла все сущее. Но шли века. Гигантская воронка, разъятая Камнем, за долгие солнца заполнилась землей, которую несли с гор быстрые потоки. Тело Камня погребено, на виду осталась лишь вершина.

Приди к Камню, обратись к людям. Принеси им Слово Единого Бога. Вознеси над Камнем великую башню – Храм Единого Творца. Уложи в его фундамент своего первенца – сына блудницы Марии, и храм этот простоит века и века, пока жив человек».

И вот я здесь, в Рафате. И вот я на Камне, и несу вам Слово. Я разыщу Марию, единственную женщину, какую познал в своей жизни. Я возьму сына-первенца, и кровь его станет краеугольным камнем в вековечном Храме.

Так повелел Единый Бог. И так будет.

Захария взметнул руки к небу и замер.

Люди зашевелились, очнувшись от потрясения. Забились в фанатичной пляске калечные и хворые спутники пророка.

– И так будет! – вновь вскричал Захария. – Кто ослушается воли Господа, тот погибнет! Кто не с Ним – тот против Него. Кара настигнет сомневающихся. Кару понесут дети его и родственники его. Никому не укрыться от возмездия. Кто не примет Единого Бога, кто продолжит моления по-иудейски, по-христиански, по-исмаилитски, по-язычески, да будет повергнут в прах, ибо грех их велик. Они отвергают Единого Бога!

Я молвил слово, люди Рафата, и слово мое – воля Божья.

Пророк закончил речь, медленно опустил руки. Глаза закрылись, голова утомленно упала на грудь. Казалось, он спит. Вздымалась могучая грудь, раздувались гневные ноздри.

Люди в ужасе отступали от Камня. Кто-то закричал в запоздалом испуге. Крик, одинокий и отчаянный, взорвал тишину. Стеная и молясь, жители города покидали Пустошь и устремлялись к своим жилищам. Считанные мгновения превратили Пустошь, внимающую Захарии, в плоский выгон с высокими травами, среди которых продолжал пастись покорный ослик.

Толпа убогих изламывала тела в страстной безмолвной пляске.

Захария, застывший, как гранитное изваяние, стыл между каменными изломанными пальцами Небесного Камня.

* * *

Фаина появилась под утро. Потухшее лицо служанки испугало Марию.

– Что с тобой, Фаина? – вскричала она. – Где ты пропадала? Я сбилась с ног в торопливых сборах. Помоги мне, мы немедленно покидаем Рафат.

– Зачем, Мария? – тихо спросила служанка. – В чем нужда оставлять город?

– Разве ты не слыхала речей этого безумца? Разве не поняла, о ком он говорил?

– Поняла, – кивнула головой Фаина.

– К чему же твои вопросы?

– Его устами вещает Единый Бог, – возразила служанка. – Как смеем мы ослушаться ?

– Что ты такое несешь? – испугалась Мария и обреченно опустилась на скамью. – Ты заразилась его ядом. Очнись, Фаина. Он требует в кровавую жертву первенца, моего Ираклия. Разве не на твоих руках вырос он? Разве не ты пестовала его, как мать, потакая шалостям и детским прихотям? Ты – сестра мне, Фаина. Что сделалось с тобой?

Фаина без сил опустилась на пол, голова ее поникла, из глаз текли слезы. Она не утирала их. Соленые капли падали на пыльную ткань накидки и оставляли на ней мокрые следы.

– Прости, Мария, – заговорила она. – Твои слова – истинная правда, но Он выше тебя, выше правды. Я не могла поступить иначе.

– Что сотворила ты, Фаина? – в ужасе прошептала Мария, чувствуя, как тело холодеет. – Ты предала меня?

– Да, Мария, – ответила та, – я предала тебя. Когда все ушли, и площадь опустела, я осталась у подножия Камня. Я ждала Захарию, и я дождалась его, хотя мне пришлось долго терпеть. Я видела, как молился он своему Богу, как горели страстью прекрасные очи, как бугрились мускулы под бархатной кожей. Как счастлива ты, что сжимала его в объятиях своих. Как счастлива ты, Мария, что ласкала божественное тело, внимала голосу его и любовному шепоту! Ты подарила ему мир в душе и раскрыла дорогу к Богу. Что в остальном? Пыль и прах. Ираклий – плоть Захарии, и он поступит с ней, как требует его повелитель, Единый Бог. Ты знаешь, что в древности под первый камень возводящегося дома клали мальчика-первенца. И дом стоял века. Так велел бог, и люди слушались его, и не было в том печали.

– Ты превратилась в чудовище, Фаина, – ответила Мария, – ты просто не заметила этого. Думаешь, ты – прежняя добрая служанка и подруга моя? Нет, Фаина, ты – отвратительное чудовище, которое не в силах думать своей головой, а предается воле насильника и убийцы. Я никому не отдам своего сына. Ни Захарии, ни его кровожадному Богу, ни тебе, никому! Он – мой сын, и я с радостью пожертвую жизнь за него. Слава Господу, что мальчик мой далеко, что нас разделяют море и горы.

– Что мы, Мария, в сравнении с тем, кто есть все? Ничто. Смирись.

– Никогда я не смирюсь с теми, кто топчет меня, никогда! Слышишь, Фаина? Я ухожу из Рафата, покидаю свой дом. Пойду туда, где нет места безумию. Буду искать Ираклия и разыщу его. Я буду нянчить внуков и радоваться их лепету. А вы горите жарким пламенем, все те, кто попирают жизнь. Вам нет места на земле!

– Ты никуда не уйдешь, Мария, – печально молвила служанка. – Ты останешься здесь, на земле Рафата. И когда твой сын Ираклий вернется, он придет к Захарии, чтобы спасти тебя.

Фаина встала и распахнула полог. Мария охнула. Из тусклого сумрака на нее глядели горящие яростным огнем глаза старого скифа. Он молчал, до Марии доносились звуки его тяжелого дыхания.

– Ты? – в ужасе вскричала Мария. – Это ты?

Она вскочила, рванулась к старому воину. Руки ее взметнулись. Потом что-то произошло. Свет померк, дыхание прервалось. Мария рухнула на пол, недвижимая, бесчувственная.

Служанка и воин молча глядели на поникшую женщину. Страшной и тягостной была та тишина, что вошла в дом и объяла все в нем. Долгой, бесконечной…

Наконец, скиф зашевелился. Он медленно поднял Марию с пола и вышел с ней на улицу. Подозвал отрывисто и властно, будто старый ворон каркнул, верную лошадь, уложил женщину поперек конской спины. Тронул поводья. Лошадь недоуменно покосилась на хозяина. Тот вновь дернул поводья, конь подчинился воле господина. Скиф, покачиваясь на кривых коротких ногах, побрел за лошадью. Фаина смотрела ему вслед. Что было в том взгляде? Боль, печаль, жалость? А может быть, злорадство или нежданно выползшая из душевных тайников зависть? Кто знает?

Медленная процессия достигла поворота улицы и исчезла из вида. Прежде чем скрыться в утреннем сумраке, скиф быстро и остро взглянул на служанку. Фаина улыбалась. Старый воин медленно, непривычный к пешему ходу, последовал за лошадью. Он не мог видеть, как старая служанка вернулась в дом, распахнула кованый сундук, полный пергамента, и погрузила в его недра обе руки, будто пыталась в мутной реке нащупать безмолвное, ускользающее холодное тело.

* * *

– Почему нет сна в твоем дыхании, любимый мой? Какие думы посетили тебя? Что тревожит сердце и гонит покой из души? Скажи мне, любимый мой, ведь я – жена твоя. Меж нами нет тайн, как нет запретов и границ. Поделись со мной печалью и тревогой. Я разделю их с тобой, чтобы стала легче ноша твоя.

– Страшные известия явились мне из Рафата, любимая моя. Они угнетают и жалят мой дух.

– Но кто принес тебе дурные новости? Разве встретил ты путника из родных краев? Или увидел черные паруса на кораблях, что зашли в гавань? А, может быть, птица шепнула тебе тревожную весть?

– Нет, Суламита, любовь и плоть моя, я не видел зловещих парусов. Никакая птица не достигнет сей долины из Рафата. И путники не забредают в эти края, ибо путь сюда труден. Под вечер, когда мы закончили обрезать дальний виноградник, я прилег отдохнуть в тени каштана, что украшает холм у прозрачного источника, и был мне краткий сон. Такой яркий и зримый, что я сразу поверил ему, ибо душа моя, очищенная любовью твоей, не в силах сотворить тот ужас, что привиделся мне.

Мать моя в полоне, а город – во власти безумца. Наш царь свергнут и бежал. Люди рассеяны по домам и трепещут каждый под своей крышей. Молчат колокола храмов, не поют муэдзины, не раскачиваются в молитвенном экстазе иудейские книжники. Даже язычники забыли о камнях и деревьях, коим поклонялись в пещерной слепоте своей. Замер базар, не слышны крики торговцев, продающих товар. Не бродят среди рядов покупатели, жалуясь на дороговизну и порченый товар. Не слышно радостного лая собак, коим досталась сладкая кость. Затихли дети. Воины пустынь и степей тянут заунывную песнь свою и разводят костры на улицах Рафата.

– Ужасные картины рисуешь ты, любимый мой. Чем помочь тебе, скажи? Я птицей взовьюсь в небо и криком укажу безопасный путь. Волчицей брошусь на врагов и буду терзать их плоть, пока не истекут они кровью. Скажи, чем помочь беде твоей?

– Лишь одним, Суламита, любовь моя, ты можешь помочь мне. С улыбкой и ободрением собери меня в путь, ибо так должно. Я пойду туда, где томится мать, где затих в испуге и ужасе мой город. Я не знаю способа помочь им, но знаю: путь мой предрешен. Он начертан в книгах, рожденных в небесах. Мне не дано перелистать страницы, я не в силах заглянуть в конец, дабы узнать, каким он будет. Но то, что открыто мне, легко и просто. Я должен вернуться домой и покориться судьбе.

– Возьми меня в свой путь. Ведь я – жена твоя. Пусть мы погибнем, но вместе. Ибо чем буду я жить, если не станет тебя, любовь моя, сердце мое, тело мое? Чем стану дышать, если затвердеет воздух в груди? Как утолить жажду, если спазм сдавит горло? Как открыть поутру глаза, если огромные глыбы придавят их?

– Не проси, Суламита, не разрывай сердца моего. Ты – любовь и счастье мое. Не плачь и сдержи стон. Ты – жена мне и должна повиноваться воле моей. Храни дом и очаг, на котором жарили мы мясо, береги драгоценную лозу, что с любовью и волнением обихаживали мы. Жди моего возвращения, кровь моя, любовь моя, Суламита. Прими уход мой с мужеством и достоинством, ибо ты – жена моя. Считай дни, пока не поднимусь я горной дорогой к дому и не увижу долину, что дарила нас любовью и счастьем.

– Я покоряюсь воле твоей, ибо я – жена твоя, но знай: твоя жизнь – моя жизнь, твоя смерть – моя смерть. Я буду слушать ветер, он принесет мне вести о тебе. Пока бьется твое сердце, будет биться и мое.

– Да будет так, Суламита.

– Да будет так, Ираклий. И вот что знай: вторая луна минула с той поры, как природа женщины строила каверзы нашей любви. Предчувствие не обманывает меня, Ираклий. Оно пока что слабо и затаенно, но я уже слышу его, Ираклий.

– Хвала Господу, Суламита, ты растопила печаль мою! Дай обнять тебя, любовь моя, дай вдохнуть сладкого воздуха, что трепещет вокруг тебя, жена моя! Дай насладиться любовью, сильнее которой только смерть! Приди ко мне, Суламита, царевна моя, жена моя!

* * *

– Оставьте нас, – приказал Захария, и воины покинули тронный зал. Остались Мария и старый вождь, застывший неподвижной статуей у двери.

Захария подошел к женщине, долго всматривался в лицо, будто искал позабытые в скитаниях черты.

– Присядь, Мария, – приказал он. – Ты устала и бледна. Мои люди доносят, что ты отказываешься от еды. Это неразумно, Мария. Ты умрешь от голода и ничем не сможешь помочь сыну.

Мария покорно опустилась на золоченую скамью.

– Чем же я смогу помочь, оставшись живой?

Захария задумчиво смотрел вглубь залы, будто пытался разглядеть что-то в сумраке огромной комнаты.

– Смерть бывает разной, Мария, – произнес он тихо. – Очень разной. Бывает быстрой и легкой. Даже сладкой. А бывает мучительной и страшной, какую не пожелаешь и врагу. Какую ты выбираешь для сына? Подумай. Он не заслужил боли. Он всего лишь агнец на алтаре Господа. Зачем его мучить?

Мария вскрикнула и попыталась подняться. Старый воин, внимательно следивший за ее движениями, сделал предупреждающий шаг и издал тихий клекот, похожий на орлиный. Мария в ужасе упала на скамью.

– Но ведь он – твой сын! – вскричала она. – Как можешь ты желать ему смерти?

– При чем мои желания? – спросил Захария, разводя руками. – Такова воля Божья. Если вековечному Храму стоять на крови Ираклия, сына моего, так тому и быть. Ты знаешь грамоте, Мария. Читала святые книги. Разве останавливала невинная кровь патриархов веры? Разве усомнились они в праве Господа требовать дорогой жертвы? Разве Авраам не вознес нож над головой сына своего Ицхака? Не Моисей ли убил тысячи соплеменников, отливших золотого тельца? Разве Господь пощадил первенцев египетских в канун праздника пейсах? Разве спас невинных детей в минуты гнева, когда вода захлестнула землю? И знаешь, что я скажу тебе, Мария? – Захария склонился над женщиной. – Так было много раз. Поверь мне, я знаю. И всякий раз просветленный юноша шел на смерть, чтобы принять муку во имя других людей, а те не замечали его. И так было, и так будет. Это путь людей и путь Господа. Так пересекаются они и расходятся. Так кружат они друг вокруг друга, пока не сойдутся в конечной точке, из которой родится новый путь. Срок этому пути – вечность. Нет ему начала, нет конца. А знаешь почему, Мария?

Он весело улыбался, глядя на ее искаженное страданием лицо.

– Потому что нет начала и нет конца, как нет начала и конца времен. Ибо времени – нет. И остается лишь – Путь.

– Ты безумен, Захария, – тихо ответила Мария.

– Конечно, безумен, – ответил он, – потому что ум – ничто. Знания – все. Их поведал мне тот, кто все сотворил. Мы беседовали, пока пустыня оставалась моим домом. И я усвоил уроки.

– Чего ты ждешь от меня?

Захария отодвинулся от Марии и вернулся к трону. Долго всматривался в творение людского гения.

– Великая работа, – заметил он. – Я всегда уважал тех, кто умеет воспроизвести пусть даже крохотную, но живую частицу божественного узора. Согласись, эта резьба по белому мрамору восхитительна.

– Говори, Захария, я теряю силы.

– Мои воины принесли во дворец твой сундук. Мы обнаружили в нем множество бумаг.

– Что еще было в сундуке? – спросила Мария встревожено.

– Более ничего. Свитки пергамента.

Мария опустила голову, и бросила мимолетный взгляд на старого скифа. Тот стоял молча, как истукан, будто происходящее в зале не касалось его: каменный сторож – языческий уродливый божок.

– Что скажешь, Мария?

– Чего ты ждешь от меня, Захария?

– Храм, который задумал я вознести над Небесным Камнем, будет величественным и роскошным. Его шпиль пронзит самое небо. Дорогое убранство потрясет прихожан и укрепит их в вере в Единого Господа. Никакого иудейского аскетизма. Богатство и роскошь! А это требует денег, Мария. Кому, как не тебе, понимать это. Ты усвоила уроки иудейских казначеев. Говорят, сам великий Исраэль, слава о котором шла по всем землям, обучал тебя делу. Я слыхал, что свои богатства он оставил тебе, а ты умножила их. И вот в сундуке твоем одни свитки. Где же деньги, Мария?

– Выходит, человеческие страсти тебе не чужды, Захария, – улыбнулась Мария. – Ты жаждешь богатства, как обычный обыватель, завидующий удачливому соседу. К чему деньги, если с тобой Единый Бог?

– Тебе не удастся разозлить меня, женщина, – улыбнулся Захария, – чего ты, как видно, добиваешься. Мой Бог – мой господин. Я лишь верный слуга ему. А слуга – тот, кто служит. Моя служба – в прославлении Его, в том, чтобы людское стадо оставило свои заботы и взглянуло в лик Его. Храм, Мария. Я должен выстроить Храм. Для этого потребны деньги. Много денег. Я жду их, Мария.

– Что ж, торгуйся со мной, Захария, ибо я преуспела в купеческом искусстве. Слухи, дошедшие до тебя, – правда. А раз так, неужто ты думаешь, что меня легко склонить к щедрости? Угрозы, Захария, плохой довод в торговом споре. Они побуждают противную сторону к сопротивлению и упорству.

– Ты права, женщина, – улыбнулся Захария, – угрозы в торге неуместны. Чего ты просишь у меня? Назови условия.

Мария развела руками.

– Разве мне что-нибудь нужно? Или ты ждешь, что я стану молить о жизни сына? Мою жизнь ты не тронешь, без меня твой Храм останется мечтой. А за сына я спокойна, он далеко. Так что делай свой ход, Захария.

Пророк непринужденно рассмеялся.

– Воистину не узнать в тебе, Мария, той приветливой блудницы, что приютила меня ласковой ночью в Яссе. Где печаль во взоре, куда подевался румянец на щеках? Куда канули ласковые словечки?

– Прошло множество солнц, Захария, – ответила женщина, – с той ночи, что соединила нас. Ты, наверное, удивишься, но юноша Ираклий был последним, с кем познала я плотскую любовь. С тех пор постель моя одинока. Я многое позабыла из женского искусства.

Пророк задумчиво смотрел на Марию. О чем-то думал, покачивая головой. Или вспоминал?

– Я с трудом верю твоим словам, – сказал он наконец, – хотя, вероятнее всего, они правдивы. Удивительно: ты – моя первая женщина, я – твой последний мужчина. Согласись, в этом есть некий парадокс, намек, который я не в силах разрешить. Что скажешь?

– Вот что я скажу, Ираклий, – ответила женщина. – Не было бы большего для меня счастья, чем вернуть к жизни двух людей: робкого юношу и ласковую блудницу. Чтобы вновь наши тела утоляли любовное волнение, и не было между нами ничего, кроме кожи. Все, что есть у меня, положила бы я к ногам юноши, когда сказал бы он: стань вновь моею, Мария. Будь женой мне, а я буду мужем тебе, и да будет так во веки веков.

Пророк слушал ее, не шевелясь. Лишь горели ярким огнем глаза его. Порозовели щеки, чуть сбилось дыхание.

– Но нету мне счастья, – продолжала Мария, – потому что безумен стал тот, кого полюбила я и от кого принесла в мир чудесного мальчика. Не скромные земные радости, волнуют его, нет – он жаждет стать богом на земле. А я не гожусь в жены богу, я – всего лишь женщина, рожденная для любви. Великая похоть овладела тем юношей, но утолить ту похоть я не в силах. И никто не в силах, кроме несбыточной мечты, недостижимой и ненужной. Ты погнался за тенью, Ираклий, но тебе не уловить ее. Ведь тень – бесплотна. Она лишь мимолетная вспышка людской фантазии…

Захария медленно поднял руку. Мария сбилась с речи и замолкла. На нее глядели глаза, полные отчаяния.

– Замолчи, женщина! – приказал пророк. – Ты касаешься вещей неподвластных разуму. Твой слабый рассудок не в силах совладать с простой мыслью: я – не хозяин себе. Я – орудие, которое призвано свершить работу. Не мне решать, гожусь я для этой работы или нет. Все решено. Мне остается лишь исполнить начертанное. Я – не первый, Мария, знай об этом. И не последний. Череда людей, таких, как я, длинна и терпелива. Мне не дано роптать и изумляться. Я – лопата, которой отроют канаву для поливной воды с гор. Меня отбросят за ненадобностью, когда урожай насытится влагой. Кто вспомнит о лопате, проржавевшей от дождей и солнца? Никто. Но урожай накормит людей.

– Твои слова трогают меня за сердце, – призналась Мария. – И я хочу верить тебе. Но в таком случае мне придется не верить тому, кто вложил эти слова в уста твои. Ибо есть слово «человек», и это лишь слово, а есть суть человек, с душой и плотью. И никто не смеет посягать на него, какие бы великие цели не стояли на кону. Вот тебе мой ответ: мне жаль тебя, Захария. Из тебя вышел бы умелый пастух или мудрый проповедник, пахарь земли или книгочей, но ты предпочел путь в никуда. Я – не с тобой. Я не отдам тебе ни сына, ни денег. Строй свой Храм без меня.

– Я не стану спорить с тобой, Мария, – ответил Захария. – Твои слова тревожат меня и отвлекают от главного. Запомни: я получу, что желаю, и ты не в силах помешать мне. Ибо я не один, со мной Бог.

Он повернулся к старому скифу:

– Уведи ее. Будем ждать, когда в Рафат вернется ее сын. Проследи, чтобы ей ни в чем не было нужды. Она – сильная женщина, таких следует уважать. Прощай, Мария, – добавил он, глядя ей в глаза. – Никому не ведомо, что будет. Покоримся стихии, что сильнее нас.

Скиф распахнул двери и вывел покорную Марию из залы. Захария остался посреди огромного помещения один.

– Господи, – тихо промолвил он, обратясь к гулкой пустоте залы, – дай силы мне свершить, что задумано тобой. Прости мне слабости мои, но отбрось сомнения: я пройду, что предначертано.

* * *

Скрипел ветер в мачтах, по-стариковски терпеливо и сдержанно потрескивали могучие лиственницы-сваи. Внезапные волны бросались в тесаные стены дома и стекали по ним, распластанные и обессиленные, в море.

В каюте шкипера уютно мерцал очажный огонь. Пахло мясом и пряностями.

– Ты сводишь на нет мои многолетние потуги в аскетизме, – ораторствовал Барух. – Я был убежден, что достиг понимания прелести простого быта. Чечевица, ломоть овечьего сыра, свежая зелень, терпкое красное вино, вяленое мясо… Я даже начал гордиться собой – когда-то изощренным гурманом – за то, что презрел излишества и аристократическую утонченность. И вдруг явилась ты, Фаина, и все погубила. Тебе не сдается, что цена чудной еды, которой ты потчуешь меня, слишком высока?

– Я не понимаю и половины из того, что ты говоришь, мой господин, но смысл речей мне ясен. И вот что я скажу тебе, учитель: если на свете и есть что-то, стоящее труда и терпения, так это чистота в доме, уют в душе и хорошая стряпня, согревающая тело. Каков прок в глубоких мыслях, если в животе пусто, а на кухне снуют голодные мыши?

– Не преувеличивай, Фаина, – возразил Барух, – какие мыши? Помилуй, их давно переловил рыжий Пират. А когда съел последнюю, направился на берег искать сытой жизни.

– Оно и видно, – едко заметила служанка. – Даже кот сбежал от такого хозяина. Скажи, Барух, почему умные люди, узнавшие суть вещей, все, как на подбор, глупы и беспомощны перед лицом обычной жизни? Ни убрать, ни приготовить. Я всего лишь сподобилась на мясную похлебку из белой сахарной фасоли, заправила ее пахучими травами, добавила молодого южного чесночка, и…

Барух громко застонал. Фаина прервала речь и испуганно воззрилась на хозяина дома.

– Что случилось, Барух, у тебя сделались колики?

– Какие колики? – застонал вновь учитель. – Давай мне немедленно еще одну порцию твоей фасоли, иначе я захлебнусь слюной. Только не медли, Фаина!

Служанка хмыкнула и потянулась к очагу. Было слышно, как зачерпывает она в казане густое пахучее варево.

Барух с благодарностью принял блюдо и погрузился в еду.

– Фаина! – вскричал он, поев. – Одним мановением кухарского таланта ты сровняла с землей изысканный дворец, на протяжении многих сезонов возводимый мною при помощи философских раздумий. Утонченные мысли, изящные построения, хитроумные парадоксы, глубокие символы, собранные воедино в изощренном калейдоскопическом узоре превратились в легковесный пух. И все – твоя похлебка. Она одна перевесила блеск фантазии и полет воображения.

Фаина сердито сверкнула глазами.

– Еще раз говорю тебе, учитель, что не разбираю ни слова из того, что ты болтаешь. Наверное, ты издеваешься надо мной. Конечно, где мне понять тебя, ученого безбожника, который, как и все соплеменники, только и знает, что глумиться над простыми людьми, да молиться своему жестокосердному богу!

Барух весело рассмеялся:

– Ты уж реши, Фаина, безбожник я или усердный молельщик. Тут не может быть середины. А что касается соплеменников, то, помнится, они изгнали меня из общины. Так что я сам запутался, кто я, и где мое место.

Учитель замолк, задумался. Напускное веселье покинуло его. Лицо утратило живость, потухли глаза, скорбно искривились уголки губ.

– Мы часто обращались к этой теме, – тихо заметил он, – я и Ираклий. Кто мы, и где наше место. Бывало, мы спорили, но чаще мысли совпадали. Тогда души наши воспаряли в небо и кружили там крыло в крыло. Какое это счастье, Фаина, иметь единомышленника. Особенно такого, как Ираклий. Господь дал ему великий дар осязания мира. Он не просто видит, он понимает его. Ты не догадываешься, Фаина, какова дистанция между этими сущностями: видеть и понимать. Меж ними необозримая бездна. Есть лишь один способ преодолеть ее – полет. Ноги, даже самые крепкие, бессильны пред этой пропастью. Всю жизнь копил я знания. Искал, находил, терял, опять искал. Я нащупывал призрачные ступени одну за другой, я с трепетом и страхом делал по ним шаги. Постепенно я осознал, что лестница сия бесконечна, ее спирали теряются в небе. Каждый виток схож с предыдущим, но мелкие, порой малозаметные, детали приводят к безмерным различиям одного витка от другого. Понимаешь, о чем я, Фаина?

– Не знаю, мой господин. Ты произносишь простые слова, каждое из которых мне известно, но, собранные вместе, они ускользают от меня. Я поняла лишь одно: Ираклий дышал с тобой одним воздухом.

– Ты – мудрая женщина, – заметил Барух. – Ты уловила главное. Уж не знаю по какой причине, Ираклий – один из тех очень немногих, что могут увидеть всю лестницу. Ему дано пройти ее спиралями снизу доверху, чтобы оттуда взглянуть на мир глазами Господа.

Фаина тяжело вздохнула.

– Неужто он убьет его?

– О ком ты?

– О Захарии.

– Все возможно. Иркалий смертен, как и все мы. Но гибель его будет значить нечто большее, чем примитивное завершение земного пути. Что произойдет – мне неведомо, но сдается, события сгущаются, как летние тучи перед грозой.

Фаина горестно молчала.

Барух видел, как судорожно дергаются ее худые плечи.

– Можно спросить тебя, Фаина? – молвил он.

– Что ты хочешь знать, Барух?

– В ту ночь, когда ты прибежала ко мне из дома Марии, что прятала ты под досками настила, пока шумел шторм и грохотали волны?

Женщина утерла слезы.

– Ты видел?

– Я плохо спал той ночью

– И ты не заглянул в тайник?

– Я не заглянул в тайник, хотя меня мучил зуд любопытства… Это твой секрет, и я хочу уважать его. Если не можешь, не говори, но обещай, что когда придет время, я узнаю правду.

– Хоть ты и безбожник, – Фаина улыбалась, – и любишь издеваться над старухой-служанкой, изыскивая мудреные словечки, я скажу тебе так: ты – честный и благородный господин. А значит, когда-нибудь я шепну тебе правду. Не хочешь ли ты еще похлебки, Барух? Мне показалось, что огонь в очаге колеблется. Скоро он затихнет, похлебка остынет. А хуже холодной похлебки – черствая лепешка.

– А я съел бы сейчас и холодной похлебки, и черствой лепешки. Даже коровью лепешку съел бы, но думаю, что до этого не дойдет. Кто-нибудь в этом странном доме да обрадуется мне? Почему все сидят, словно пригвожденные к месту, когда на пороге гость? – Ираклий выступил из тени, сполохи огня осветили его грустную улыбку.

Фаина остолбенело разглядывала юношу. Не в силах двинуться, она лишь шевелила губами и пучила в изумлении глаза. Барух встал со скамьи и подошел к ученику:

– Видит Бог, Ираклий, я счастлив слышать и видеть тебя, – сказал он глухо. – Разреши обнять тебя.

Ираклий стиснул учителя в объятиях. По его щекам текли слезы.

– Не стыдись слез, учитель, – шепнул он, – я тоже плачу.

* * *

Давно сникла в тревожном сне Фаина. Полная луна, яркая и холодная в прозрачном морском воздухе, неслышно ускользнула за горизонт. Разгорелись в сгустившейся темноте звезды. Таинственные узоры созвездий повисли над миром.

– Знаешь, учитель, почему вселенная мнится нам хаотичным нагромождением звезд и планет?

– А разве это не так? Божественный хаос – проявление его фантазии.

– Что видим мы, глядя на сияющее солнце?

– Оно совершает дугу и скрывается за горизонтом.

– Но мы знаем с тобой, что это не так. Земля обращается вокруг светила и вокруг самой себя. Однако даже мы, люди осведомленные, видим, как солнце садится в море за горизонт.

– Ты даешь понять, что нас подводит зрение? – догадался Барух.

– Истинно, учитель, – улыбнулся Ираклий. – Наша позиция для наблюдения вселенной далека от совершенства. Мы заглядываем в нее сбоку. Так юный актер глядит на сцену из-за кулис, в профиль любуясь игрой корифеев.

– Каковой же она должна быть? – Барух говорил тихо, но Ираклий ощутил его напряжение.

– Ответ прост, учитель. События лучше всего видны оттуда, где они имеют обыкновения начинаться. Из центра. В данном случае, из центра мироздания. Где-то во вселенной есть место, с которой все начиналось. Это место Единого Изначального Господа. Когда ему стало тесно, из этой точки во все стороны рассыпались мириады звезд. По сей день они бегут от него, каждая по своему пути, а он наблюдает за их фееричным равномерным узором и улыбается. Ему-то как раз виден идеальный порядок, который нам, наблюдающим за его таинствами из своего уголка, кажутся хаосом.

– Откуда тебе известно об этом, Ираклий? – спросил Барух.

– Я вспоминал, – печально улыбнулся юноша.

Они молчали. Ираклий неподвижно глядел в небо. Учителю показалось, что он заснул.

– Пообещай выполнить то, о чем я попрошу тебя, учитель, – внезапно произнес ученик. Барух вздрогнул от неожиданности.

– Слушаю тебя, друг мой.

– За тремя морями к югу от Рафата лежит зеленая страна Тина. В ней живут приветливые и простые люди. В той стране среди гор затерялась долина Радости, где произрастает ароматный виноград. За ним издревле ухаживает семья, которая стала моей семьей. Когда случится то, что должно случиться, ты направишь туда корабль и привезешь в Рафат девушку по имени Суламита. То жена моя. Я не знаю слов, чтобы поведать тебе, как любима она мной. Она – жизнь моя и кровь моя. В ее чреве вызревает плод. То сын мой. Привези ее в Рафат, пусть мальчик увидит свет на моей земле. Пусть первым вдохом его будет морской туман и соленые брызги. Имя ему нарекаю – Соломон. Пусть счастье улыбается ему, пусть яблони в материнском саду родят плоды для него. Обещай, учитель.

– Обещаю, Ираклий. Но мне страшны и тягостны слова твои. Неужели судьба разрешится вечным молчанием?

– Я пойду предназначенным путем, учитель. Я пройду им до конца. Я страшусь его, но мне нет другого. Верю, что мужество не покинет меня, что не дрогнет сердце , не собьется дыхание.

– Но какова надобность в пути, что ведет к тишине?! – вскричал Барух.

– Не шуми, учитель, пусть Фаина спокойно спит в своей постели. Ей нужен отдых, она стара. Путь ее близок к завершению. Она сделала, что должна была, теперь ей время отдохнуть.

– Мне больно слушать тебя, Ираклий. Ты – свет, который не должен иссякнуть.

Ираклий улыбнулся.

– Спасибо, учитель. Твои слова утешают меня. Страх и печаль отступают, остается тихая смиренная радость. Душа моя трепещет, но беседа с тобой укрепляет меня в истинности пути.

– Ты разбиваешь мне сердце, Ираклий, – прошептал Барух.

– Спи, учитель, – мягко повелел Ираклий. – Спи. Пусть уйдет тревога из души твоей, я хочу, чтобы тебе явились светлые и веселые сны. Спи, Барух. Я должен остаться один и говорить с Богом. Время мое уходит.

Чудным сном наслаждался учитель. Детские радостные видения веселили его. Глубокое синее море приняло его в свои объятия, и он смеялся и плакал от чистого невесомого счастья.

Ираклий прошел к краю настила, в то место, где нависал он над невидимым морем и, подняв к небу глаза, тихо шепнул:

– Я свершу то, что начертано, хотя пути твои неисповедимы, Господь мой. Прими мои слова как знак почтения и благодарности. Знаю, ты любишь меня, хотя душа моя терзается и страшится. Если можешь, пощади меня, избавь от скорби и несчастья, сохрани, что даровано тобой. Ежели нет – что ж… Я готов, Господи.

* * *

– Я пришел к тебе, Мария. Вот он я.

– Вижу, Захария. Чего ты хочешь от меня? Душа моя в смятении, ты стесняешь меня. Или ты решил пойти на попятную? Что ж, я с радостью приняла бы такую весть.

– Нет, Мария. Пути назад нет. Есть лишь путь вперед.

– Что же тогда, Захария, привело тебя ко мне? Ты знаешь мой ответ. Он не изменится, даже если ты будешь пытать меня острыми крюками и рвать тело горячим железом.

– Ты – твердая женщина, Мария. Я не стану мучить тебя. Придет время, и ты сама отдашь то, что нужно не мне, но тому, кто за мной.

– Что ж, Захария, тогда и побеседуем. Уходи, я хочу остаться одна.

– Погоди, Мария. Постарайся на миг забыть, что я – твой гонитель. Стряхни с себя гнев и негодование. Погляди на меня. Я – тот юноша, что любил тебя, ласкал твое тело, целовал нежную кожу. Я – Ираклий. Когда-то мы были одним целым.

– Я всегда помню об этом. Видит Бог, как часто я молила, чтобы однажды на моем пороге показался чистый юноша со светлыми и ясными глазами. Чтобы улыбка его осветила дом, а руки устало легли на мои плечи. Я омыла бы ноги его и тело его, я отдала бы ему любовь свою. Всю нерастраченную любовь, что умерла во мне, не распустившись. И бог, великий путаник, услыхал меня. Он привел к дому моему юношу грез, он сохранил ему чистый взгляд и ровную кожу. Он прекрасен, сей юноша, но душа его ужалена смертельным ядом. И люди за века не нашли ему противоядия. Что ты ждешь от меня, пророк Захария?

– Путь мне недолог, Мария. Остались считанные шаги. Я устал. Тело мое – будто не мое. Оно противится тому, что неизбежно. Я не ропщу, но душа моя плачет. Дай мне краткое успокоение, Мария. Обними и прижми к себе. Я жажду забыться. Утешь меня, Мария, со слезами молю тебя.

– Я – блудница, Захарий. Если помнишь – таково ремесло мое. Я отдам тебе тело, но какова будет плата? Я – разборчива, Захарий. Сикли не задобрят меня.

– Что ты хочешь?

– Возьми меня, но не бери сына.

– Такой платы я не осилю.

– Тогда уходи и будь проклят, Захария!

– Я уйду, Мария, и понесу твое проклятие. Но знай, придет время, и ты пожалеешь о недобрых словах своих.

– Бог мне судья, Захария.

– Бог всем судья, Мария.

* * *

Солнце взошло над Рафатом. Древние кедры с достоинством поклонились ему величественными опахалами. Холодным пламенем на водной глади разлилась бесконечная тропа. Золото и бронза сплавились с темной водой, сонной и неторопливой.

Ираклий встал со скамьи.

– Пора, учитель. Пора, Фаина. Пред нами путь скорби и печали.

Он на мгновение закрыл глаза, вбирая в себя тепло солнечного света, словно пытался запечатлеть в душе картину безоблачного дня.

– Пора.

Досками палубного настила он двинулся к берегу. Барух, постаревший, осунувшийся, последовал за учеником.

– Примем предначертанное с достоинством, – тихо сказал он.

– Погоди, мальчик мой, – остановила юношу Фаина. – У меня есть для тебя одна вещица. Когда-то давно ее принесли в твою колыбель. Думаю, пришла пора надеть ее.

Она достала из-под накидки кожаный плоский сверток.

Учитель вопрошающе глядел на служанку.

– Да, Барух, это то, о чем ты подумал. Тайник пуст. Его содержимое в руках Ираклия.

Юноша медленно развернул древнюю тонкую кожу. Она оставляла на руках маслянистый холодный привкус. Матово засветился под солнцем благородный тяжелый металл. Ожили фигурки людей, сдвинулись после долгого сна звери и птицы.

– Какое чудо! – улыбнулся Ираклий. – Никогда не встречал такой красоты. Что это, учитель?

– Это пектораль, мальчик. Я слыхал, что такие есть на земле, но никогда не думал, что увижу одну из них.

– И что значит она?

– Владыка над нею – царь, Ираклий.

Учитель отступил от юноши на несколько шагов и медленно, неловко опустился перед ним на колени. Ему последовала Фаина. Ираклий молча глядел на преклоненных стариков.

– Встаньте, друзья мои. Нам пора.

– Одень на грудь ее, Ираклий, – сказал учитель. – Пусть сердце твое примет сияние, исходящее от нее.

Юноша неспешно надел пектораль. Золотая толстая цепь охватила шею, сдавила приятной мягкой тяжестью.

– Она тяжела, – усмехнулся Ираклий.

– Ты не согнешься под ней, – заметил Барух. – Идем, ученик мой. В путь.

Они сошли по скрипучей лестнице на берег. Песок обеззвучил их шаги. Люди в гавани оглядывались на них. На юношу с изысканной золотой диадемой на груди и двух стариков, следующих за ним. Сами собой замедлялись торопкие и усердные движения служителей моря. Рыбаки и переносчики грузов оставляли дела и присоединялись к ним.

Из гавани в город потянулась молчаливая процессия. Горожане, спешащие на рынок, купцы и служанки забывали о насущных делах и ,ступали следом, зачарованные величием шествия.

Люди не ведали смысла и цели его. Они не знали, куда приведет оно, где завершится неспешное течение. Они послушно и истово следовали ему, будто смытые паводком палые листья и куски старой коры.

Ираклий не оглядывался назад. Он слышал звуки шагов за спиной, но думы его были далеко.

Он достиг главной улицы христианского города. Впереди, нетронутая временем и людьми, зазеленела Пустошь с громадой Камня в ее центре.

В толпе за спиной возник глухой ропот. Он слабо нарастал, как нарастает под усиливающимися волнами шум мелкой гальки, усыпающей берег моря.

Люди постигали, куда лежит их дорога. Они старались заглянуть за спины впереди идущих, чтобы узреть то, о чем начали смутно догадываться.

У подножия Камня темнела тесная группа людей. Впереди нее, опоясанный шелковой белой повязкой, высился Захария. Ветер, размашистый и свободный, трепал его волосы и бороду.

За ним сгорбленным истуканом, недвижимый и грозный, каменел вождь скифов. Непривычные в пешем ряду, замерли его воины.

Но не на них был устремлен взор юноши. Рядом с Захарией, застывшая в горестном порыве, стояла Мария, его мать. Она с жадностью всматривалась в лицо любимого сына, стискивала в отчаянии руки. Слезы стекали по щекам. Бурное дыхание сжимало грудь, лишая голоса. Она молча, одними глазами, молила Ираклия: «Уходи, сын, уходи! Тебя ждет здесь страшная смерть! Лети птицей, любимый сын, оставь и меня, и это проклятое место!»

Как будто не слыхал ее Ираклий. Его мерная поступь не дрогнула. Он достиг Камня. Между ним и Захарием пролегло расстояние вытянутой руки.

Захария жадно всматривался в лицо юноши.

– Здравствуй, Ираклий, сын мой, – тихо и печально молвил он.

– И ты здравствуй, Захария, отец мой. И ты, мама, будь здорова и счастлива. Не плачь, ведь это я, сын твой, Ираклий. Разве ты не рада видеть меня?

Не отвечала Мария, лишь горько вздохнула в скорби.

– Черты твои схожи с моими, – заметил Захария. – И голос твой – мой голос.

– Я – плоть твоя.

– Я горжусь этим, – Захария улыбался. – Ты красивый и сильный мужчина. И диадема на груди достойна тебя. Она придает осанке горделивость и величие. Из тебя выйдет хороший царь.

– Я слыхал, у тебя имеются иные планы по поводу меня, – улыбнулся Ираклий. – Отпусти мать. Не унижай себя, Захария, недостойными поступками. Женщине нет места в наших делах.

Пророк вздохнул.

– Я не мыслил неправедно карать ее. Мне нужен был ты. Теперь Мария свободна. Иди, женщина. Иди и смотри, что будет. Но лучше – закрой глаза и заткни уши, чтобы не видеть и не слышать начертанного Господом. Ибо воля его – непоколебима, шаги – тяжелы, а удары – смертельны. Покоримся ему, ибо в конце пути – радость и свет. Ты готов, Ираклий?

– Готов, отец.

Захария шагнул к сыну. Напротив друг друга, в одной стопе, стояли и смотрели в глаза двое мужчин: один – поживший, уставший, величественный, другой – юный, светлый, жаждущий. И схожи, и отличны были их лица. Только глаза были общими, словно отражались в зеркале глаз напротив.

– Прощай, Ираклий, сын мой, – молвил Захария. – Наша сила – в Едином Боге.

– Прощай, отец и пророк, – ответил юноша. – Наша сила – в Едином Господе.

– Старый воин, – громко возгласил Захария, – делай свое дело! Пусть кровь падет на землю и сделает ее твердой, как сталь. Пусть Храм Господу нашему стоит века и века, пока жив человек. Да будет так!

Не устояла Мария, вскрикнула. Так кричит раненая птица, что не в силах спасти птенца от когтей коршуна. Без сил и памяти осела на землю, и зеленая трава приняла ее, как когда-то давно принимала молодую блудницу перина из пуха.

Старый кривоногий воин придвинулся к отцу и сыну. Онемевший народ услыхал, как тонко запела сталь его меча, покидая ножны.

Ираклий закрыл глаза.

«Господи, – подумал он, – прими меня таким, каков есть. Сохрани Суламиту, любовь мою, и сына моего, Соломона. Да будут годы их легки и радостны».

Свистнула сталь клинка, с хрустом костей и хлюпаньем горячей крови впилась в человеческую плоть. Раздался предсмертный хрип. Тяжелое тело медленно осело на землю.

Ираклий не почувствовал боли. Одна лишь грусть нахлынула на него.

«Спасибо тебе, Господи, что не причинил мне боли и страдания. Слава тебе, сотворившему смерть печальной и торжественной».

– Открой глаза, Ираклий, – позвал его Барух. – Открой глаза. Мы у ног твоих, царь Рафата. Прикажи, что делать нам, и мы исполним волю твою.

Ираклий отверг очи.

У его ног, окровавленный и успокоенный в смерти, лежал отец его, пророк Захария. Смутная улыбка застыла в пухлых потемневших губах.

Старый воин отирал меч о полу шубы. Кровь впитывалась в шерсть, оставляя на ней темные густые полосы.

Скиф искоса взглянул на Ираклия и, кряхтя, подогнул колени. Склонил тяжелую голову.

Ираклий огляделся: коленопреклоненная толпа выражала смирением своим верность новому царю.

Ираклий услыхал, как горячо и громко стукнуло сердце. Кровь, мгновение назад застывшая, будто деготь, ринулась по жилам. Он силился вдохнуть воздух, побольше воздуха, но все не мог, будто легкие его стали мехами в кузне, в которых нерадивый подмастерье не заметил дыры.

Но вот жизнь вернулась к нему. Он оглядел себя. Кровь темными пятнами обагрила его. Еще утром белоснежная, потемнела и сморщилась от горячей влаги повязка.

«Это кровь отца моего, – подумал он, – кровь пророка Захарии».

Он силился молвить слово, но вдруг ощутил: нет, не время.

Он медленно выступил из толпы и направился к Камню. Откуда явились ему знание и смелость? Он знал, что делать, что сказать людям, чтобы они услыхали его.

Он легко и упруго, как в детстве на яблоню, взобрался на вершину Камня, в оправу из искалеченных временем пальцев.

Солнце, достигшее зенита, ударило в пектораль, отразилось от нее ясными матовыми пятнами.

– Место сие да станет усыпальницей великого пророка Захарии, отца моего, царя в Рафате. Мы обложим ее камнем, как того требует древний обычай, дабы дожди и ветры не тревожили тела его. Плоть истлеет, но прах пребудет до конца времен.

Над Камнем Небесным, усыпальницей пророка, мы возведем великий Храм. Храм Единого Господа. Вершина его будет прятаться в облаках. Имя его в народе станет символом величия и славы Божьей. Во всех землях найдутся последователи ему, во всех пределах вырастут новые Храмы. Но помните, жители Рафата: вам выпала великая честь первыми узнать благую весть и выразить ее в граните и мраморе.

Сомкните ряды свои и отбросьте сомнения. Идите за мной, как идут овны за опытным вожаком. Я открою истины, доступные каждому, ибо просты они и понятны. Божья благодать ляжет на вас незримым облаком, превращая будни в праздник, а сомнения – в твердую решимость.

Вот слово мое, жители славного Рафата, земляки мои. А теперь оставьте меня, ибо бездыханное тело отца лежит на земле, и мои заботы обращены к нему. Пришло время оплакать великого пророка, а не дело мне, царю, лить слезы на глазах ваших.

Да будет так.

Ираклий умолк. Тело его, неподвижное, уставшее, поникло в скорби и печали.

Тихо переговариваясь между собой, жители торопливо покидали Пустошь. Оглушенные, ошеломленные стремительными событиями, они спешили к домам, чтобы там, в покое и уюте, сложить в головах картину случившегося.

На их глазах торились исторические вехи. Нечто чрезвычайно важное, тревожное и манящее. Сердца учащенно бились. Неуверенные улыбки мелькали на озабоченных лицах.

Вспыхивали и погасали мимолетные, без слов, диалоги. Взгляд иудея останавливался на исмаилите, христианина – на язычнике, и вспыхивала в глазах людей осторожная, неуверенная надежда: «Вдруг возможно оно, ошеломительное и невиданное в веках братство, когда нет вражды, злобы и взаимных проклятий? А что, если прав этот юноша Ираклий, чье тело прекрасно, а очи несут свет и благодать?

Что если слова его – истина? Господи, какой чистотой ты осчастливишь людей!

Да будет так, мы хотим этого!

Так устали мы, так изуверились, что предадимся тебе и пророку твоему с радостью и облегчением.

Не зря пролилась кровь Захарии. Даже помыслить иначе – грех. Пророк отдал себя нам, пожертвовал всем, что имел. Господь не может не принять столь высокой платы!»

***

Площадь опустела. У подножия камня остались немногие.

Ираклий, безмолвный и потухший, будто огонь в очаге, залитый водой. Мария у тела окровавленного Захарии. Фаина, помогавшая хозяйке чем могла. Учитель, скорбный и вдруг одряхлевший. Еще – старый скиф.

Он наблюдал за похоронными приготовлениями издали. Стоял, будто врытый в землю, заросший густым мхом валун. Что-то шептал. Что? Ветер уносил его обрывистые фразы.

Ираклий подошел к матери, обнял ее за плечи.

– Поплачь, мама, слезы облегчат твои страдания.

– В голове моей – хаос, – пожаловалась женщина. – Ты – жив, и счастье переполняет меня. Захария умер – и душе моей горько. Он отец твой. Я любила его. Он был сильный мужчина, его дух крепче стали. Теперь я знаю: он был извещен о страшной участи. Он поведал мне о ней, но я оказалась глуха к его словам. Я не поверила ему, отвергла его, а ему хватило бы малости – моей любви. Что с того, что теперь я корю себя и плачу? Чем помогут горю мои слезы? Я могла стать последней радостью на его пути, могла одарить лаской и теплом, но с презрением отторгла саму мысль об этом. Великий муж – он простил меня. Не упрекнул ни словом, ни взглядом. Но грех мой – со мной. Ираклий, сын мой, будь достоин его, не урони знамени, что вручил ему Господь. Пусть этот шелк, окрашенный кровью пророка Захарии, взовьется на остром шпиле Храма, который ты возведешь над его прахом. Я отдам этому все, что есть у меня. Не оступись, сын.

– Я повинуюсь Господу и тебе, мать, – ответил Ираклий. – Я не сойду с начертанной тропы. А что скажешь ты, мой учитель? – обратился он к Баруху.

– Я люблю тебя, Ираклий, – грустно отозвался учитель, – этим можно ограничить мой ответ.

– Я слышу сомнение в твоем голосе, – возразил Ираклий.

– Да, ты прав, Ираклий. Сомнения и тревога гложут меня.

– Но почему?

– Я не знаю, что ответить тебе. Боюсь остаться непонятым, но все же скажу: не высока ли плата? Достижим ли горизонт, начертанный тобой? Мудрость древних гласит: пролитая кровь найдет лазейку. Какие бы стены не возвел ты, не станут ли сочиться они кровью Захарии? Чем ответишь ты мне, Ираклий?

– Я не помню, учитель, – устало ответил Ираклий. – Мне нечего сказать. Может быть, ты прав. Тогда путь наш – в никуда. Возможно, ты ошибаешься, тогда усилия дадут урожай. И будет он сладок и ароматен, как виноград в долине Радости. Ты помнишь просьбу мою, учитель?

– Помню, Ираклий.

– Выполни ее.

– Конечно, Ираклий, царь Рафата.

– Ираклий, солнце склоняется к закату, – вмешалась Фаина, – нам пора предаться похоронной церемонии.

– Ты права, Фаина, – согласился Ираклий, – займемся делом.

* * *

Солнце и впрямь незаметно потянулось к западу. В воздухе ощутима стала прохлада. Город Рафат готовился ко сну. Разгоряченный, возбужденный событиями дня, он медленно остывал, словно медный казан, извлеченный из пламени очага.

Запоздавшие путники спешили покинуть город, чтобы начать долгую дорогу по неотложным делам под покровом ласковой ночи. Луна и звезды вели их. Ночные дороги мягко накатывали, улавливая ритм шагов людей и вьючных животных.

Последним через Северные ворота выскользнул из города старый скиф. Никем не замеченный, он оставил Пустошь Камня, взгромоздился на коня и теперь неспешно приближался к кедровому лесу. Кроны могучих деревьев заслоняли звездное небо. Свет луны затерялся в густой хвое. Старый воин не смущался темнотой. Властно и настойчиво понукал он лошадь, которая цепко и внимательно следовала извивам дороги.

Уже давно они обогнали редких попутчиков. Встречные не попадались им. Одинокие костры оповещали о том, что путники разбили лагеря и готовятся к ночи, дабы под утро возобновить путь к Рафату.

Дорога неуклонно двигалась в гору. Конь замедлил ход, дыхание его сбилось. Скиф не торопил животное. Терпеливо и спокойно давал ему передышку. Конь благодарно вздыхал и возобновлял тяжелый путь.

Вдруг налетел порыв ветра. Еще один, еще. Заскрипели деревья. В просвет между ними на путников обрушилась огромная желтая луна. Раскрылась панорама: далеко впереди редкими угольками обозначили себя костры караванов. Позади, во всю ширь мира, сияло под лунным светом покойное море.

«Перевал», – понял скиф и спешился. Несколько мгновений он дивился красоте, открывающейся ему. Затем что-то тихо пробормотал. Подошел к лошади, несколькими уверенными движениями расседлал ее. Разобрал упряжь, аккуратно и методично уложил ее на обочине дороги. Обхватил лошадиную морду, обнял, долго прижимал к груди, пока конь, не привыкший к ласке, не начал беспокойно всхрапывать.

– А теперь иди, – тихо приказал он. – Ищи нового хозяина. Или найди вольные пастбища, где поет ветер и гнутся под ним упругие травы.

Такой долгой речи хозяина конь не слыхал ни разу за немалый срок службы. Привыкший к повиновению, он коротко заржал и зашагал вниз, к далекой пустыне. Скиф остался один. Он разыскал поляну меж кедров, чтобы видеть луну и звезды. Голова его обратилась к торжеству ночного неба, он замер в неподвижности.

– Что ж, – тихо, ни к кому не обращаясь, молвил он, – я в который раз свершил первый шаг. К чему лукавить пред собою: мне невыносима рука, что нанесла удар в самое сердце твое, мой сын. Кровь твоя – на мне, запах ее со мной. Я виновен пред тобой, Захария. Выбор мой пал на тебя, и ты смирился с ним. С честью и достоинством истинного мужа прошел ты свой путь. Кровь твоя да послужит праведному делу.

И все же сердце мое не на месте. Я знал тебя, Захария, когда душа твоя, светлая и чистая, как глаза твои, еще витала в космосе, освещая светом своим пустоту и печаль. Я видел, как она вселилась в жалкий комочек плоти, чтобы выносила его мать твоя и родила на свет, сын мой. Я видел слезы твои и слышал смех твой, Захария. Я радовался шагам твоим и печалился ушибам. Это нелегко, ибо конец твой был ведом мне. Я отправил тебя в путь со стадами моими. Я навел мор на скот, чтобы пастухи изгнали тебя. Я привел тебя к чистой реке у города Ясс, чтобы смог ты омыть тело свое, чтобы кожа твоя, чистая и нежная кожа юноши, засияла под светом дня.

Я продал тебе сладкие фиги на рынке и привел к дому блудницы Марии. Я ждал в саду, пока не заснул ты сном младенца в ее объятиях, и тогда только зажег неугасимую звезду над домом ее. Я радовался счастью твоему и горевал грядущему.

Помнишь, Захария, наши долгие беседы под звездным небом. Пески и плодородные степи были их свидетелями. Я учил тебя тому, что знал сам, и ты терпеливо и жадно впитывал в душу мои истины.

А я знал конец твой, Захария.

Сын твой, Ираклий, пересек необозримую пустыню, и я ввел его в стены Рафата, избрав этот город для великого дела. Мудрый Барух обучал мальчика простым истинам, а я вел и вел тебя, Захария, к Небесному Камню, чтоб стал он могилой твоей и памятником твоим. И я нанес удар, Захария. Прости меня, сын. Таков твой путь, таков мой путь. Не ты первый, не ты – последний. Путь этот, будто винтовая лестница. Каждый новый виток обагряется кровью, но даже мне не ведомо, куда он повернет: вверх или вниз. Ибо таковы люди. Мне не исправить их, как бы я не желал того. Они живут, как понимают, и даже я смиряюсь пред их законом.

Смиряюсь, чтобы потом судить их – по своим.

Меж нами – пропасть. Она необъятна, края ее не сблизить, чрево ее не засыпать, бездну ее не перелететь. Она – суть жизни. Преодоление непреодолимого.

Прости, мой сын, этого я тебе не говорил. Безнадежность попытки лишила бы тебя сил, а что мне в пророке, который не верит?

Прости, Захария.

Люди, люди… Мне не постичь вас, итог усилий моих – тщета.

И все же я люблю вас…

А раз так, то так тому и быть…

23.05.2013

Александр

Зачитался!!!

18.07.2012

Олег

Привет Тина.Мне нужен корректор,такой как вы,но я сначала хочу посмотреть на ваши очи и пятки.Кроме того вы знаете мысли Бога. А теперь серьезно для Юры.На твоем сайте с удовольствием читаю не только твои произведения,но и отзывы на них.И еще-наипростейший термометр успеха-зависть неудачников.Прости их.

12.02.2012

Тина

Привет,Юрий1Очень понравился роман!Намного больше,чем "Путь Адони" Только, я думаю,Вам нужен корректор,так как есть очепятки,незаконченные предложения. Мне нравится Ваш стиль изложения и близка тематика. В "Путь Адони"покоробило высказывание Адони,что между женщиной и шлюхой нет разницы-не думаю,что Он так ститает.

28.10.2011

Гость

Отзыв писала Йолка!

25.07.2011

Роман, Ася

Великолепный сайт! С книгами Юрия Голованевского начали знакомиться с 2009 года. Последние две книги: 'Когда созревает хурма' и 'Саваоф должен быть один' прочитали в июне 2011г. Все книги легко читаются,"проглатываются" за один, два дня, заставляют задумываться о нашем бытии, любить друг друга. Гордимся, что жмзнь свела с таким талантливым инженером, писателем, другом! Удачи автору. С нетерпением ждём новых книг. Роман, Ася.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *